Мунбин Мур – Как продать душу и получить сдачу (страница 1)
Мунбин Мур
Как продать душу и получить сдачу
Дождь в таком городе – не вода, а жидкая тоска. Он не очищает, а лишь размазывает грязь по асфальту и душам. Артём прижался лбом к холодному стеклу автобусной остановки, наблюдая, как отражение его лица – бледное, с синевой под глазами, как у покойника, – накладывается на промокшие плакаты с вечно улыбающимися людьми. Их счастье было таким же фальшивым, как пластик, из которого были сделаны панели остановки. Он чувствовал во рту привкус – стойкий, назойливый, будто лизнул батарейку. Привкус неудачи. И меди.
Он уже не помнил, когда этот вкус появился. Сначала – лишь после особо унизительных собеседований, когда взгляд кадровика скользил по нему, как по пустому месту. Потом – после каждого неоплаченного счёта, каждого молчания в ответ на отправленное резюме. Теперь он был постоянным. Фоновым шумом умирающей души, как решил для себя Артём. Он не верил в души, разумеется. Он верил в логику, в причинно-следственные связи, в жестокий, но предсказуемый мир, который просто вычеркнул его из списка нужных. Отец-алкоголик, мать, сбежавшая от этого ада, когда ему было десять, институт, оконченный на одни долги, квартира-студия, которую отнимут завтра за три месяца неуплаты… Цепочка была ясна и безнадёжна.
Автобус так и не приехал. Или проехал, а Артём не заметил, утонув в своём персональном болоте. Он вышел из-под убогого козырька, подставив лицо ледяным иглам дождя. Может, простуда. Или воспаление лёгких. Хоть какая-то уважительная причина ничего не делать. Он брел по знакомым улицам, не видя их, пока ноги сами не вынесли его на старую, полузаброшенную набережную. Река здесь была чёрной и маслянистой, пахла ржавчиной и промышленными отходами. Его царство.
Здесь, под мостом, где граффити давно осыпались, оставив на бетоне кляксы неопределённого цвета, он нашел своё «место силы». Груду битого кирпича, на которой можно было сидеть, курить и смотреть в токсичную воду. Сегодня здесь кто-то побывал до него. На стене, обычно чистой от новых надписей, кто-то вывел не краской, а чем-то густым, тёмным и слегка блестящим, даже в этом тусклом свете, строки. Словно стихи.
*«Когда вкус меди заглушит свет,*
*И в кармане ветер, а за душой – долг,*
*Иди туда, где спят без снов,*
*Сквозь чёрный ход, под аркой вороньих дорог.»*
Артём фыркнул. Графоман-неудачник. Таких, как он, полно. Но слова зацепили что-то внутри. «Вкус меди» – это же про него. Он осмотрелся. «Чёрный ход»? Рядом, в опоре моста, зияла дыра, куда бомжи таскали свой скарб. «Арка вороньих дорог»? Над той дырой из бетона торчали сломанные арматурины, точно когти. А вороны действительно любили тут сидеть.
Он закурил, пытаясь заглушить медный привкус табачной горечью. Не помогло. В голове стучало: «Иди. Просто иди. Что тебе терять?» Последняя мысль была самой убедительной. Он встал, отшвырнул окурок в чёрную воду и протиснулся в дыру.
Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным, как увядшие лилии на заброшенной могиле. Туннель вёл вниз. Не в подвал, а куда-то глубже, будто городской грунт здесь провалился в какую-то древнюю пустоту. Стены сменились грубо обработанным камнем. Воздух стал гуще, тишина – осязаемой, давящей. Свет с набережной давно исчез, но Артём видел. Стены испускали тусклое, фосфоресцирующее свечение, словно были пропитаны светлячками, запертыми в камне навеки.
Он шёл долго. Страх пришёл и ушёл, сменившись странной апатией. Наконец туннель вывел его в круглый зал. Не в пещеру, нет. Это было помещение. Пол выложен мозаикой, изображавшей странные, неевклидовы узоры, от которых слезились глаза. Сводчатый потолок терялся в темноте. В центре, на низком каменном постаменте, стоял стол. Самый обычный на вид, дубовый, с набрякшей от времени столешницей. За ним – два стула.
На одном уже сидел человек. Или то, что лишь старалось выглядеть человеком.
Оно было одето в безупречно сидящий костюм цвета ночного неба, где-то отливающий глубоким пурпуром. Руки в тонких кожаных перчатках лежали на столешнице. Лицо было приятным, даже красивым, но лишённым какой-либо запоминающейся черты. Оно было как вода – форма есть, но удержать в памяти невозможно. И глаза. Глаза были цвета старого золота, без зрачков, и в них плясали отражения несуществующих здесь огней.
– Артём, – голос был бархатным, тёплым, обволакивающим. В нём слышался лёгкий, едва уловимый акцент, будто говорящий давно забыл родной язык. – Я начал думать, ты не придёшь. Проходи. Садись.
Артём не удивился, что его знают. В этом месте реальность, похоже, работала по иным законам. Он молча опустился на противоположный стул. Дерево скрипнуло жалобно.
– Ты прочитал приглашение. Ты почувствовал зов, – продолжило существо. Его губы растянулись в улыбке, безупречную и абсолютно безжизненную. – Это уже хорошо. Многие лишь чувствуют вкус меди, но боятся сделать глоток. Ты – сделал. Уважаю.
– Кто вы? – хрипло выдавил из себя Артём. Его собственный голос показался ему чужим, писклявым.
– Можно считать меня консультантом. Управляющим. Адвокатом в делах… метафизического свойства. Имена – это ярлыки для вашего, ограниченного восприятия. Ты можешь звать меня Златоустом. Иронично, не правда ли? – золотые глаза сузились. – Но давай перейдём к сути. У тебя есть проблема. Вернее, их гора. Я предлагаю решение. Классическое, проверенное веками.
– Продать душу, – тупо произнёс Артём. Всё внутри похолодело, но не от ужаса, а от странного, ледяного спокойствия. Так, наверное, чувствуют себя приговорённые, когда приходит конвой.
– О, какая вульгарная формулировка! – Златоуст мягко взмахнул рукой. – Мы не на базаре. Душа – это не товар, это… актив. Инвестиция. Ты испытываешь дискомфорт от её присутствия, ты не знаешь, как ею распорядиться. Я предлагаю тебе обмен. Ты передаёшь мне права на этот актив, а я предоставляю тебе сервис полного жизнеобеспечения. Всё, о чём ты мечтал. Богатство. Признание. Власть. Удовольствия. Всё, что может предложить этот мир. На срок, оговоренный в договоре.
– А потом? – спросил Артём, глядя в эти золотые бездны.
– Потом – исполнение условий договора. Бесповоротная передача актива. Но это потом. Сейчас – сейчас ты живёшь. По-настоящему. Вместо этого… – Златоуст легким жестом обвёл пространство вокруг Артёма, будто указывая на всю его жалкую жизнь, – …ты получишь всё.
– А если я откажусь?
– Ты вернёшься под дождь. К долгам. К отчаянию. Вкус меди станет только сильнее. Он будет разъедать тебя изнутри, пока от тебя не останется лишь пустая оболочка, бредущая на автобусную остановку. Это не смерть. Это – медленное, унизительное небытие. Я предлагаю не ад, Артём. Я предлагаю яркую, ослепительную жизнь. До последней секунды.
Логика. Всё было чудовищно логично. У него действительно не было ничего, кроме этой самой «души», существование которой он отрицал. А получить можно было всё. В голове мелькали картины: тёплая, просторная квартира, уважительные взгляды, женщины, путешествия, покой… Его руки перестали дрожать.
– Какие условия? Срок?
Златоуст улыбнулся шире. На столе, из ниоткуда, появился свиток. Не пергамент, а плотная, странная бумага, тонкая и прочная, как шёлк. Текст на ней был написан тем же блестящим веществом, что и стихи под мостом. Чернила мерцали тусклым багровым светом.
– Стандартный пакет «Полное погружение». Срок – десять лет по земному летоисчислению. Всё это время ты получаешь неограниченный доступ к благам мира. Деньги будут приходить от легальных источников: выигрыши, инвестиции, неожиданные наследства. Твои таланты – а они у тебя есть, поверь – расцветут. Ты будешь желанным гостем везде. За десять лет можно успеть прожить сто жизней. В момент истечения срока контракт считается исполненным. Мы встречаемся здесь же, и актив переходит в моё вечное владение.
– И всё? – Артём с подозрением всматривался в строки. Текст был написан на старом, но понятном русском, полным витиеватых юридических оборотов.
– Есть… нюансы, – Златоуст сложил пальцы домиком. – Во-первых, отказ невозможен. Подписав, ты соглашаешься на всё. Во-вторых, в течение срока действия договора ты не можешь причинять себе прямой или косвенный вред. То есть пытаться укоротить срок или, наоборот, продлить его через саморазрушение. Система следит. В-третьих, ты не можешь рассказывать никому о природе нашей сделки. Ты будешь казаться невероятно удачливым, гениальным, баловнем судьбы. Но источник – тайна. Нарушение влечёт немедленное… досрочное исполнение.
Артём слушал. Десять лет рая против бесконечности ада здесь и сейчас. И против вечного небытия после. Выбор был очевиден.
– Где подписать?
Златоуст протянул ему перо. Оно было холодным, тяжёлым, сделанным из чёрного металла, и заканчивалось не пером, а острым, как игла, шипом.
– Кровью, разумеется. Не волнуйся, это лишь формальность. Капля – и всё.
Артём взял перо. Шип легко, почти безболезненно вошёл в подушечку его большого пальца. Выступила алая капля. Он прижал её к нижнему краю свитка, туда, где вилась пустая строка.
В момент, когда кровь коснулась бумаги, мир вздрогнул. Свечение стен погасло на долю секунды, и в абсолютной темноте Артём увидел другое – бесчисленные, протянутые сквозь века и миры, тонкие, багровые нити, сходящиеся в этом зале, в этот стол, в этот свиток. И почувствовал, как что-то внутри него, глубоко и неосознанно, доселе тихо спавшее, дёрнулось, забилось в панике, пытаясь вырваться. Будто пойманная птица, вдруг осознавшая, что её клетку продали.