Мунбин Мур – Как продать душу и получить сдачу (страница 3)
– Я здесь, чтобы прояснить некоторые аспекты сервиса, – начал он, кладя портфель на колени. – Наши системы отмечают… некоторый дискомфорт с вашей стороны. Вкусовые аномалии. Перцептивные сдвиги.
– Вы называете это «дискомфортом»? – с усмешкой бросил Артём. – Я покупаю икру, а чувствую во рту доширак. Я вижу в зеркале какого-то бомжа. Это часть договора?
Константин Валентинович наклонил голову.
– Это – сдача, Артём Сергеевич. Побочный эффект транзакции. Видите ли, то, что вы называете «душой», было не просто титулом собственности. Это был… фильтр. Орган восприятия. Он окрашивал мир в определённые тона, придавал вкус, смысл, эмоциональную глубину. Вы его… сдали. Взамен вы получили чистый, нефильтрованный мир. А то, что вы воспринимаете как искажения – это попытка вашего сознания достроить утраченное. Оно хватается за старые, наиболее яркие воспоминания. За вкусы бедности, за образы унижения. Это временно.
– Временна? – переспросил Артём, чувствуя, как холодный гнев поднимается из желудка к горлу.
– Разумеется. По мере адаптации ваше восприятие стабилизируется. Вы научитесь… наслаждаться чистотой. Отсутствием шума. Сутью вещей, лишённых эмоциональной шелухи. Стейк – это просто белок и жир. Вино – ферментированный сахар. Секс – биохимическая реакция. Это и есть истина. А всё остальное – иллюзия, которую вы больше не оплачиваете.
Его слова падали, как капли хлороформа. Обезболивающие и смертельные.
– А отражения? Тени?
– Остаточные эхо-сигналы, – координатор махнул рукой. – Обратные связи в контуре реальности. Игнорируйте их. Они угаснут.
Он открыл портфель и достал оттуда не документы, а маленькую, продолговатую коробку из чёрного дерева.
– Кроме того, я принёс вам это. Стандартный инструмент контроля за исполнением обязательств. Пункт 7.4 «Недопущение вреда».
В коробке лежали наручные часы. Невероятной тонкости работы, из платины и сапфирового стекла. Циферблат был абсолютно чист, без цифр, меток, брендов. Лишь две тонкие стрелки, одна чуть длиннее другой, и едва заметная, тусклая точка, двигающаяся по самому краю.
– Что это? – спросил Артём, не дотрагиваясь.
– Ваш срок. Длинная стрелка – года. Короткая – месяцы. Точка – дни. На сегодняшний день прошло двадцать три дня. – Координатор коснулся стекла, и на секунду стрелки стали видимыми. Длинная почти не сдвинулась с начальной отметки. Короткая – тоже. Но тусклая точка прошла почти полный круг. – Это для вашего спокойствия. Чтобы вы всегда видели, сколько у вас впереди. И помнили об условиях. Вам запрещено пытаться остановить их, ускорить или как-то повлиять на этот механизм. Физически это невозможно, а попытка будет расценена как намерение нанести себе ущерб.
Артём медленно взял часы. Металл был тёплым, почти живым. Когда он пристегнул ремешок на запястье, он почувствовал лёгкий, почти неощутимый укол, будто тончайшая игла вошла в вену. Часы зашелестели. Тихим, мерным звуком, похожим на… на шелест переворачиваемых страниц в тихой библиотеке. Или на ползущих по пергаменту червей.
– Наслаждайтесь жизнью, Артём Сергеевич, – встал координатор. – Десять лет – это очень долгий срок. Мир у ваших ног. Просто не обращайте внимания на… мелочи. Всё остальное – техническая поддержка.
Он ушёл. Лифт бесшумно унёс его вниз.
Артём остался один с тиканьем часов на руке. Он подошёл к окну. Город сиял внизу, миллиардами огней, каждый из которых, он теперь понимал, был чьей-то клеткой, чьей-то сделкой, чьим-то отчаянием. Он поднёс к губам бокал с коньяком. Снова пайковый какао-порошок. Он залпом выпил его, давясь горечью.
И тут его взгляд упал на дальний берег реки, на тот самый, старый, промышленный район. Там, среди ржавых крыш и чёрных окон заброшенных фабрик, горел одинокий огонёк. Маленький, жёлтый, тёплый. В отличие от холодных неоновых огней города, этот свет казался живым. Притягательным. Он исходил, как ему померещилось, из окна старой барачной постройки, может, котельной.
Никакой логики в этом не было. Но в нём, в той пустоте, что раньше была душой, что-то дрогнуло. Не надежда. Не тоска. Скорее… любопытство. Острый, как жало, интерес. Что-то в этом мире всё ещё могло гореть своим, а не купленным светом. Что-то реальное.
Он посмотрел на часы. Точка почти доползла до конца круга. До конца дня. Двадцать четвёртый день начинался.
«Не обращайте внимания на мелочи», – сказал координатор.
Но Артём понимал, что дьявол, как и Бог, кроется в деталях. И эта «сдача», эти мелкие, назойливые сбои в роскошной матрице его жизни – были не ошибкой системы. Они были её частью. Её сутью. Первой выплатой по самому страшному кредиту.
Он не отрывал глаз от далёкого жёлтого огонька, пока часы на его запястье не отсчитали последнюю секунду суток тихим, беззвучным щелчком. Завтра, решил он, он найдёт этот огонёк. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы убедиться, что ещё что-то может быть настоящим.
А часы на его руке, прижатой к холодному стеклу, начали новый круг. Медленно, неумолимо, как эшафот, поднимающий нож.
Дорога к огоньку была не нанесена ни на одну карту. Она существовала в промежутках: за ржавым забором с оборванной колючей проволокой, через луг бурьяна, выросшего на месте снесённых бараков, мимо молчаливых корпусов фабрики «Красный Октябрь», чьи выбитые стёкла смотрели на мир пустыми глазницами. Артём шёл в темноте, и только мерцающая точка впереди служила маяком. Городской шум сюда не долетал. Была лишь тишина, густая, как паутина, да редкий скрип металла на ветру.
Он не планировал этого похода. Но после визита координатора и леденящих душу слов о «чистоте восприятия» этот жёлтый огонёк стал навязчивой идеей. Последним клочком реальности в мире, ставшем высококачественной, но абсолютно безвкусной подделкой.
Костёл, а точнее, старая котельная, оказалась больше, чем казалось издалека. Кирпичное, обугленное временем и копотью здание с высокой трубой, которая уперлась в низкое, свинцовое небо. Огонёк светил из полуподвального окна, забранного решёткой. От двери, обитой потрескавшейся жестью, вверх поднимался слабый столб пара. Здесь было тепло. По-настоящему тепло, не как от бесшумных климатических систем в его башне, а живым теплом от огня.
Дверь отворилась сама, едва он поднялся на скрипящую ступеньку. Изнутри пахнуло дымом, горячим металлом, чем-то сладким – вареньем? – и старой кожей.
– Заходи, путник, раз пришёл. Дверь на мороз не держат, – раздался голос. Не старый, а именно древний, как этот кирпич. В нём скрипели жернова и потрескивали поленья.
Артём вошёл. Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, разорванному лишь светом от топки массивного парового котла и керосиновой лампы, висящей на крюке. Пространство было загромождено удивительными вещами: груды старых книг в потрёпанных переплётах, части механизмов непонятного назначения, связки сухих трав, медные чаши, чертежи на пергаменте, покрытые точными, но безумными пометками.
А посреди всего этого стоял Он. Хранитель этого места. Человек, которому, наверное, было сто лет. Или двести. Или он просто был вне времени. Высокий, сухой, как щепка, одетый в промасленную кожаную куртку и грубые штаны, заправленные в сапоги. Его лицо было изрыто морщинами, как руслами высохших рек, а борода, седая и пышная, отливала в огне медью. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, ясными и невероятно живыми. В них горел тот же огонь, что и в топке.
– Артём, – сказал старик, не спрашивая. – Идёшь с Ледяной Вершины. От Златоуста. Чувствуется за версту.
Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он инстинктивно прикрыл руку с часами полой дорогого пальто.
– Кто вы?
– Звать можно Кузьмичом. Сторож. Кочегар. Картограф пустот, – старик повернулся, взял огромными, покрытыми ожогами и мозолями руками чугунный чайник и налил что-то дымящееся в две жестяные кружки. – Садись. Выпьешь? Не отравлено.
Артём сел на пень, служивший табуреткой. Он взял кружку. Напиток внутри был тёмным, смолистым и пахнул дымом, полынью и ещё чем-то неуловимым. Он сделал глоток. И обомлел.
Вкус. Настоящий, огненный, обжигающий и сложный вкус ворвался в его омертвевшие рецепторы. Он почувствовал горечь трав, сладость дикого мёда, кислоту лесной ягоды и глубокое, земляное послевкусие. Во рту не было ни меди, ни пустоты. Была жизнь.
– Что это? – прошептал он.
– Просто чай. Из того, что растёт на пустырях, – усмехнулся Кузьмич, присаживаясь на противень. – А тебе кажется нектаром, потому что ты давно не пил ничего настоящего. Он у тебя всё отфильтровывает. Сущность.
– Златоуст?
– Он и ему подобные. Паразиты на складках реальности. Покупают то, что люди не умеют ценить, и продают им взамен блёстки. А то, что ты называешь «сдачей» – это не сбой. Это правда.
– Какая правда? – Артём сжал кружку, боясь, что вкус исчезнет.
– Правда о мире без души. Он – плоский, безвкусный и лишённый глубины. Но твоё сознание не может с этим смириться. Оно цепляется за старые, сильные воспоминания, чаще всего – самые болезненные. Унижение. Бедность. Отчаяние. Чтобы хоть что-то чувствовать. Это не мелочи, мальчик. Это крик того, что от тебя осталось. Эхо.
Артём молчал. Слова старика падали прямо в самую суть его кошмара.