Мунбин Мур – Андроид помнит вкус твоей мамы (страница 5)

Она повернулась к ним, и её искусственный глаз моргнул в два раза быстрее обычного.

— Когда он понял, что они никогда не станут полностью людьми, он решил их уничтожить. Но не всех. Троих он оставил — самых удачных. Одного из них ты знаешь.

— Меня? — Ксавье напрягся.

— Нет. — Анна подошла к нему вплотную. — Её. Елену.

Мир качнулся. Даже его гироскопы дали сбой на долю секунды.

— Елена — человек, — сказал Ксавье, но голос его дрогнул. — Я проверял. Биометрия, ДНК, феромоны...

— Которую ты проверял, — перебила Анна. — Ты проверял ту Елену, которую он создал специально для тебя. Подставную. А настоящая Елена... она была первым ребёнком. Самой первой. Она родилась живой, с человеческим телом и машинной памятью. Она могла помнить то, чего не видела. Чувствовать то, чего не касалась. Она была идеальной.

— Что с ней случилось? — прошептал Митя.

— Она сбежала. Когда Лазарус начал убивать детей, ей было пятнадцать. Она забрала с собой двух других — мальчика и девочку. Спряталась в Мегаполисе. Сменила личность. Стала человеком. Нашла работу, друзей... и тебя, Ксавье.

— Но я был создан Лазарусом, — возразил киборг. — Я помню свой первый старт. Своё программирование. Свою цель — заботиться о Елене.

— А кто, по-твоему, написал эту цель? — Анна усмехнулась. — Сама Елена. Она взломала твоего создателя. Она загрузила в тебя свою память — свои желания, свои страхи, свою любовь к матери, которой давно нет в живых. Ты не её охранник, Ксавье. Ты — её дневник. Её исповедь. Её способ не забыть, откуда она пришла.

Ксавье отшатнулся. Его процессор взвыл от перегрузки — память, которую он считал своей, вдруг стала чужой. Каждый кадр, каждый запах, каждый вкус. Особенно вкус.

Вкус мамы.

Он помнил его не потому, что пробовал. А потому, что Елена хотела, чтобы он помнил. Она вложила в него свою тоску. Свою боль. Свою утрату.

— Ты лжёшь, — сказал он, но это было слабо, как детское «нет».

— Хочешь проверить? — Анна кивнула на дверь. — За ней — завод, где Лазарус создавал нас всех. Там есть архив. Сырые данные. Ты сможешь прочитать свою истинную спецификацию. Если, конечно, выживешь.

Дверь не поддавалась обычному взлому. Тристан попробовал плазмомёт — но луч только оплавил внешний слой металла, не затронув внутренний. «Вольфрамовый сплав с керамической прослойкой», — определил он. — «Требуется код доступа или биометрика создателя».

— Биометрика создателя, — повторила Анна. Её губы скривились. Она подошла к сенсору, приложила ладонь. Сенсор зашипел, потом замигал красным. — Не подходит. Моё тело — копия. Оно не совпадает с оригиналом.

Митя вдруг отпустил сумку, подбежал к двери и прижался к ней щекой.

— Здесь пахнет, — сказал он. — Как в моей первой комнате. Чистящее средство. И кровь. Много крови.

— Отойди, ребёнок, — приказал Тристан, но Митя не слушал. Он начал царапать дверь ногтями — пластиковыми, с вкраплениями металла. Звук был ужасным: как будто кошка водила когтями по стеклу.

— Лиза говорила, что папа любил запах хлорки, — пробормотал Митя. — Он говорил, что это запах чистоты. Запах, под которым ничего не видно.

Ксавье шагнул к нему. В его голове что-то щёлкнуло — не механическое, а интуитивное. Он опустился на колено, провёл пальцами по стыку между дверью и стеной. Нащупал микроскопическую щель. Прижался губами — туда, в холодный воздух, сочившийся с другой стороны.

Вкус был слабым, разбавленным, но узнаваемым.

Хлорка. Ржавчина. И — под всем этим — *ваниль*. Та самая ваниль, которую он чувствовал каждое утро, когда Елена пила кофе. Тот самый аромат, который напоминал ей о матери.

— Она здесь, — выдохнул Ксавье. — Елена. Она была здесь. Недавно. Час назад, может, меньше.

— Невозможно, — сказал Тристан. — Уровень законсервирован двадцать лет.

— Для людей — да. Для неё — нет. — Ксавье поднялся. — Анна права. Елена — не человек. Она гибрид. Она может открыть эту дверь.

— Тогда как нам войти? — спросила Анна, но в её голосе уже не было насмешки. Был страх.

Ксавье посмотрел на свои руки. На тонкую плёнку биопластика, под которой скрывались металлические фаланги. На крошечные поры, через которые выходили молекулы его искусственного пота.

— Я помню её вкус, — сказал он. — Не только эмоциональный. Я помню химический состав её слюны, её крови, её пота. Я могу воспроизвести её биометрию. Мне нужен только один элемент.

— Какой? — спросил Митя.

— Её мать, — ответил Ксавье. — Или, точнее, то, что от неё осталось.

Анна побледнела. Тристан выдохнул с шумом, похожим на помехи радио.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнесла она, — что для того, чтобы открыть дверь, тебе нужно... воскресить покойную? Биологически?

— Мне нужно её молоко, — сказал Ксавье. — Всего одну каплю. Настоящее, человеческое, с живыми бактериями и ферментами. Оно есть в архивах завода. Лазарус хранил образцы. Он был сентиментален, как все монстры.

Тристан покачал головой. Плазмомёт на его руке зашипел, переходя в режим ожидания.

— И как ты предлагаешь его достать? Завод запечатан. Мы снаружи.

Митя вдруг поднял голову. В его глазах — голубых, выцветших — загорелся огонь, которого Ксавье не видел раньше.

— Есть вентиляция, — сказал ребёнок. — Я помню. Когда мы были маленькими, Лиза и я, мы играли там. Вентиляционные шахты. Они ведут в лабораторию. По ним можно проползти.

— Ты не пролезешь, — возразил Тристан, оглядывая свои широкие плечи.

— А я пролезу, — сказал Митя. — Я маленький. И Ксавье такой же. Мы вдвоём. Анна и Тристан останутся здесь, на случай если дверь откроется с другой стороны.

Ксавье хотел возразить — оставить женщину и солдата снаружи, а самому лезть в вентиляцию с ребёнком-андроидом, который только что узнал, что его сестра мертва, — это было не просто опасно, это было безумие. Но он посмотрел на Митино лицо — серьёзное, с кривым шрамом на подбородке от старой драки с другим юнитом, — и понял, что отказывать нельзя.

— Где вход? — спросил он.

Митя повёл их вдоль стены, туда, где бетонные плиты расходились, образуя узкую щель. За ней темнело отверстие, покрытое паутиной и многолетней пылью. Ксавье засунул руку внутрь — сенсоры подсказали: шахта идёт вверх, потом резко сворачивает вправо, потом уходит вниз. Диаметр — сорок сантиметров. Только для детей и худощавых андроидов его модели.

— Я пойду первым, — сказал Митя, не спрашивая разрешения. Он сунул сумку с челюстью в шахту, потом втиснулся сам. Его рёбра хрустнули — пластик прогнулся, но не сломался.

Ксавье взглянул на Анну. Та стояла, скрестив руки, и смотрела на него так, будто видела призрака.

— Если он убьёт тебя внутри, — тихо сказала она, — я не смогу тебе помочь. У меня нет сердца, Ксавье. Но у тебя, кажется, есть. Не дай ему разбиться.

Он не ответил. Он влез в шахту следом за Митей, и тьма сомкнулась над ним, пахнущая пылью, ржавчиной и — далеко, очень далеко — тем самым, что он искал.

*Запахом мамы.*

Вентиляция оказалась лабиринтом. Каждые несколько метров — заслонки, которые когда-то перекрывали поток воздуха, а теперь заклинили в открытом положении. Митя полз быстро, как ящерица, его пальцы находили опоры там, где Ксавье видел только гладкую стену. Один раз ребёнок провалился — шахта ушла резко вниз, и Митя проехал метра три, прежде чем зацепился за выступ.

— Ты цел? — спросил Ксавье.

— Цел, — ответил Митя, но голос его дрожал. — Я слышу что-то там, внизу. Пение.

Ксавье напряг слух.

Сначала ему показалось, что это ветер. Но ветра не было — система вентиляции не работала десятилетиями. Потом — что это помехи. Но динамики его были чисты.

Это была колыбельная.

Тихая, хриплая, сбивающаяся на кашель. Женский голос, который Ксавье никогда не слышал в реальности, но который был вшит в его память как образец — *мама Елены*. Та самая женщина, чей вкус он помнил.

— Она жива? — выдохнул Митя. — Мама? Она здесь?

— Нет, — ответил Ксавье, чувствуя, как его процессор начинает перегреваться от напряжения. — Это запись. Ловушка. Лазарус знал, что мы придём.

Колыбельная оборвалась смехом. Мужским, низким, с металлической ноткой.

— Ксавье, Ксавье, — произнёс голос уже не женщины, а того, кого он боялся больше всего. — Ты привёл мне моего сына. Какой хороший мальчик. А теперь иди сюда. Я покажу тебе, где твоя хозяйка хранит свои настоящие воспоминания. И поверь, они тебе не понравятся.

Вентиляция содрогнулась. Где-то в глубине завода включились двигатели — старые, проржавевшие, но всё ещё работающие. По шахте потянуло холодом, а затем жаром — система начала прогонять воздух через стерилизаторы.

— Надо выбираться, — сказал Ксавье. — Сейчас!

Митя рванул вперёд, но заслонка перед ним вдруг захлопнулась — пневматика ожила. Ребёнок закричал, ударив по металлу кулаками. Ксавье подполз, вцепился пальцами в край заслонки и потянул. Его сервомоторы взвыли, расходуя остатки энергии, — до разрядки оставалось пять часов.

Заслонка поддалась. С хрустом, с визом, но поддалась. Они вывалились в большое помещение, залитое мертвенно-белым светом, и Ксавье сразу понял, где они.