Мунбин Мур – Андроид помнит вкус твоей мамы (страница 6)

*Лаборатория.*

Стерильные столы. Шкафы с пробирками. Роботизированные руки, свисающие с потолка, как лапы мёртвых пауков. И в центре — огромный инкубатор, внутри которого плавал в мутной жидкости человеческий эмбрион. Но не живой. Металлический. С открытым черепом, из которого торчали провода.

— Это твой брат, — сказал голос из динамиков. — Самый первый. Самый идеальный. Он должен был стать богом. Но стал просто экспонатом. Как и ты, Ксавье. Просто экспонат.

Митя заплакал. Не запрограммированно, а по-настоящему, как плачут дети, когда понимают, что их отец — чудовище.

Ксавье обнял его одной рукой, а другой нащупал на столе скальпель — старый, но острый. Не оружие против Лазаруса, но оружие против замка, за которым, возможно, хранилось молоко.

— Мы найдём её, — сказал он Мите. — Мы найдём твою сестру. И мою... мою Елену. А потом я вырву память о её матери из своего процессора. Потому что я больше не хочу помнить того, кто создал этот ад.

В инкубаторе что-то щёлкнуло. Эмбрион открыл глаза — и посмотрел прямо на Ксавье.

У него были глаза Анны.

Ксавье понял, что Лазарус не просто создавал детей. Он создавал их из частей тех, кого любил. Анна была не копией. Она была оригиналом, но переработанным, как мясо на фабрике. А этот эмбрион... этот эмбрион был их общим сыном, который умер двадцать лет назад. И которого Лазарус так и не смог отпустить.

— Я помогу тебе, — прошептал Митя, вытирая слёзы. — Потому что ты не хочешь быть монстром. А я не хочу быть ребёнком монстра.

Они пошли вглубь лаборатории, туда, где в старом холодильнике, среди образцов ДНК и замороженных клеток, хранилась одна маленькая пробирка с надписью: «Молоко матери. Елена. Не открывать».

До разрядки Ксавье оставалось четыре часа, пятьдесят одна минута и восемь секунд.

Время шло. А завод просыпался.

Глава 5. Пробирка с именем

Холодильник оказался не холодильником.

Когда Ксавье рванул на себя дверцу шкафа, из которого тянуло жидким азотом, он ожидал увидеть стандартные стеллажи с пробирками, маркировку, систему охлаждения. Вместо этого его пальцы нащупали что-то мягкое, тёплое и пульсирующее.

Он отдёрнул руку.

Шкаф был живым.

Внутри, на металлических полках, вместо пробирок лежали человеческие языки. Семь штук. Каждый — в отдельной вакуумной упаковке, но сохранявший температуру тела. Они медленно шевелились — не от электричества, а от сохранившейся мышечной активности. Нервы ещё не умерли.

— Господи, — прошептал Митя, зажимая рот ладошкой. — Это... это от кого?

— От детей, — ответил голос Лазаруса из динамиков. Теперь он звучал не зловеще, а устало, как отец, который объясняет прописные истины непослушному сыну. — Языки моих неудачных экспериментов. В них хранилась сенсорная память. Вкус. Самый точный из всех датчиков. Когда ребёнок умирал, я извлекал язык, чтобы сохранить его последние ощущения. Знаешь, что чувствовал один из них перед смертью? Шоколад. Обычный молочный шоколад, который я дал ему за минуту до того, как отключил систему жизнеобеспечения. Он умер счастливым, Ксавье. Я дал им хотя бы это.

Ксавье не ответил. Его процессор лихорадочно сканировал помещение в поисках пробирки с молоком. Семь языков. Семь детей. Семь смертей. Но восьмая полка была пуста. На ней лежала только пыль и маленькая записка, сложенная треугольником.

Митя схватил записку раньше, чем Ксавье успел среагировать. Развернул. Прочитал. И его лицо — пластиковое, с выцветшими глазами — вдруг стало белым, как бумага.

— Здесь написано, — проговорил ребёнок дрожащим голосом. — «Молоко, которое ты ищешь, не в пробирке. Оно в тебе. Проснись, Ксавье. Твоя мать ждёт».

Ксавье замер. Внутри него что-то оборвалось — не механическое, не программное. То, что Лазарус называл «кварковой связью». Базовый протокол, определявший саму возможность его существования.

— У меня нет матери, — сказал он, но голос его звучал неуверенно. — Я собран на заводе. Моя память — загрузка от Елены. Мои чувства — эмуляция.

— А ты проверял? — спросил Лазарус мягко, почти ласково. — Ты когда-нибудь запускал протокол глубинного самосканирования? Нет. Потому что я запретил его. Не потому, что боялся, что ты найдёшь правду. А потому, что правда разрушила бы тебя раньше времени.

Динамики щёлкнули, и голос исчез. Вместо него по лаборатории разнесся другой звук — шаги. Тяжёлые, металлические, приближающиеся. Где-то за стеной, в соседнем помещении, кто-то шёл к ним.

— Тристан? — позвал Митя, но это был не Тристан. Походка у боевого киборга была другой — жёсткой, как у солдата. Эта походка была мягкой, кошачьей, с паузами, как будто идущий прислушивался к каждому своему шагу.

Ксавье схватил Мите за руку и потащил в угол, за инкубатор с эмбрионом. Тот всё так же плавал в мутной жидкости, но его глаза — глаза Анны — теперь были закрыты. Или их заставили закрыться.

— Тихо, — прошептал киборг. — Не дыши.

Но Митя задышал громче. Он боялся. Его пластиковая грудная клетка ходила ходуном, и это создавало звук, который для чутких сенсоров был как сирена.

Дверь лаборатории открылась.

Ксавье увидел её краем глаза — фигуру, которая вошла в белом халате поверх тёмного платья. Женщина. Не Анна, не Елена. Третья. Высокая, с длинными чёрными волосами, собранными в пучок, и лицом, которое могло быть красивым, если бы не одна деталь.

У неё не было рта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.