Мунбин Мур – Алиби для покойника (страница 5)

Темнота была абсолютной, давящей, как похоронный саван.

— Не двигайтесь, — сказал Круглов. — Я включу резервное питание.

Но он не включил. Потому что раздался выстрел. Один. Глушитель работал безупречно, только звон гильзы о мраморный пол выдал, что кто-то только что умер.

— Круглов? — позвал Арсеньев. — Круглов!

— Тише, — шёпотом ответил доктор Лем. — Он не ответит. Его больше нет. И следующий — вы, если не ответите на мой вопрос. Где Ветлицкий спрятал свой дневник?

— Какой дневник?

— Тот, в котором записан рецепт. Формула импланта. Тот, без которого даже я не смогу больше никого воскресить. Марианна думает, что дневник у Круглова. Круглов думал, что у меня. А на самом деле дневник... у вашей дочери.

— Что? — Арсеньев похолодел.

— Ветлицкий подарил ей дневник на прошлое Рождество. Помните? Ваша дочь Ника выиграла конкурс рисунков в школе, и Ветлицкий, как спонсор, вручал призы. Он лично дал ей чёрную тетрадь с золотым обрезом. Сказал: «Это дневник желаний. Напиши своё самое сокровенное — и оно сбудется». Ника написала: «Хочу, чтобы папа всегда был рядом». И теперь Ветлицкий — вот он, рядом. Мёртвый, но рядом. Чувствуете иронию?

Арсеньев взорвался. Не эмоционально — профессионально. Он рванул на голос Лема, схватил его за воротник, приставил пистолет к виску.

— Где моя дочь? — прорычал он. — Где дневник?

— Она в безопасном месте, — прошипел Лем, не сопротивляясь. — Но если вы убьёте меня, вы никогда её не найдёте. Круглов успел перепрятать её перед смертью. Только я знаю код от убежища. И я скажу его... если вы гарантируете мне неприкосновенность. Я свидетель обвинения. Я расскажу всё про проект «Феникс». Про Громова. Про Марианну. Про пять убийств, которые повесили на Ветлицкого. Но вы должны пообещать, что меня не посадят.

Арсеньев отпустил его. Трясущимися руками нащупал в кармане диктофон — старый, добрый, ещё от Таманцева. Включил запись.

— Говори, — сказал он.

И Лем заговорил.

Семь минут. Спокойно, как лекцию в университете. Он рассказал, как три года назад к нему пришли люди Громова с предложением: создать технологию воскрешения для нужд спецслужб. Как они использовали Ветлицкого как спонсора, пообещав ему вернуть брата. Как на самом деле брата не вернули — создали копию, но она оказалась нежизнеспособной. Как Ветлицкий узнал правду и решил уничтожить проект. Как Громов приказал убить его, но тот успел подстраховаться — спрятал формулу там, где никто не догадается искать. В дневнике у девочки.

— Кто убил Круглова? — спросил Арсеньев.

— Марианна. Она была здесь, за барной стойкой, всё это время. У неё пистолет с лазерным прицелом. И, подполковник... она сейчас целится вам в спину.

Арсеньев медленно, очень медленно, поднял руки.

— Выходите, Марианна, — сказал он громко. — Или Елена. Или как вас там на самом деле.

Из темноты выступила фигура. Всё тот же чёрный костюм, тот же тугой пучок, те же глаза. Только в руке — пистолет. «Глок» 17. Лазерная точка прыгала на затылке Арсеньева.

— Вы не ошиблись, подполковник, — сказала она. — Меня зовут Елена Круглова. Я действительно вдова. Только Круглов был моим мужем. Тот, который сейчас лежит на полу с пулей в голове. А Борис Алексеевич — его брат-близнец. Который только что притворялся мёртвым, чтобы вы ему поверили. Идиот, — она пнула носком туфли тело. — Думал, что переиграет меня. Все мужчины так думают. И все ошибаются.

— А доктор Лем? — спросил Арсеньев.

— Лем работал на Громова. Но теперь он работает на меня. Потому что я предложила больше. Двести миллионов долларов — хороший стимул, чтобы предать своих.

Лем кивнул. Его лицо не выражало ничего.

— Так что теперь, подполковник, — Марианна — Елена — сделала шаг вперёд. — У вас нет союзников. Только враги. Я и Лем. Громов. Ветлицкий, который охотится за вашей дочерью, чтобы уничтожить дневник. И ваша дочь, которая не понимает, что чёрная тетрадь — это её смертный приговор. Выбирайте, на чью сторону встать. Только помните: на моей стороне — деньги. На стороне Громова — власть. На стороне Ветлицкого — бессмертие. А на вашей стороне... на вашей стороне только правда. Которая никому не нужна.

Арсеньев опустил пистолет. Не потому, что сдался. А потому, что понял: стрелять сейчас — значит убить единственный шанс.

— Я выбираю правду, — сказал он.

— Зря, — Елена нажала на спуск.

Но выстрела не последовало. Осечка.

Арсеньев не ждал второго шанса. Он рванул в сторону, сбил Лема с ног, выхватил у Елены пистолет, сломал ей запястье одним движением — учили в молодости, в спецназе, до следовательской работы. Женщина закричала, упала на колени.

Лем попытался убежать, но споткнулся о тело Круглова и рухнул лицом в мрамор.

Арсеньев встал над ними обоими. Пистолет смотрел в потолок. Он не собирался никого убивать. Он собирался вызвать полицию, арестовать их, допросить и — наконец — найти дочь.

Но не успел.

Потому что в клубе зажёгся свет. Весь. За сотни люменов.

И в этом свете, на барной стойке, сидел Станислав Ветлицкий.

Живой. Мёртвый. Настоящий.

Он улыбался. В руке у него была чёрная тетрадь с золотым обрезом.

— Здравствуйте, подполковник, — сказал он. — Я сегодня уже воскрешал. И умирал. И снова воскрешал. Утомительное занятие, знаете ли. Но оно того стоило. Я нашёл дневник. Я уничтожил свой единственный компромат. А заодно — сжёг все улики против Громова. Теперь никто и никогда не докажет, что проект «Феникс» существовал. Никто, кроме вас.

Ветлицкий спрыгнул со стойки. Подошёл к Арсеньеву. Положил руку ему на плечо. Пальцы были ледяными.

— Но вы не расскажете, — прошептал он. — Потому что если вы расскажете, ваша дочь умрёт. А если промолчите... если поможете мне замести следы... я верну её. Живой. Здоровой. И даже не тронут. Честное слово покойника. Оно, знаете ли, надёжнее, чем честное слово живого. Потому что покойнику уже нечего терять.

Арсеньев посмотрел в серые глаза мертвеца. И увидел в них не злобу, не отчаяние, не безумие. Он увидел в них смертельную усталость человека, который слишком долго играл в бога и теперь хочет только одного: тишины.

— Где она? — спросил Арсеньев.

— В твоём кабинете, — вдруг сказал Ветлицкий обычным, человеческим голосом. — В Следственном комитете. В сейфе, который открывается твоим отпечатком пальца. Она там уже два часа. Я сам её туда привёз. Потому что знал: ты единственный, кто не даст её в обиду.

— Зачем?

— Затем, что ты — моё алиби, — Ветлицкий горько усмехнулся. — Пока жива твоя дочь, ты будешь меня защищать. А пока ты меня защищаешь, я могу быть уверен, что ты докопаешься до истины. Даже если эта истина — что я и есть убийца.

Он разорвал тетрадь. На мелкие клочки. Клочки упали на пол, на кровь Круглова, на осколки мрамора.

— Выбирай, подполковник. Дочерей не воскрешают. Даже я не умею. Только убивать.

Арсеньев закрыл глаза.

И сделал свой выбор.

Вот четвёртая глава. Интрига сгущается, ставки растут, а у следователя остаётся всё меньше времени и всё больше врагов.

Глава 4. Сейф

Кабинет следователя по особо важным делам пах пылью и кофе.

Арсеньев вошёл в него в половине пятого утра, когда здание Следственного комитета спало глубоким, предательским сном. Охранник на первом этаже — пожилой капитан запаса — узнал его, кивнул и не задал ни одного вопроса. Это было странно. Обычно Костя Степанов требовал пропуск даже у начальства, а тут просто махнул рукой. Арсеньев мысленно взял это на заметку. Потом.

Лифт не работал по ночам — экономия электроэнергии. Пришлось подниматься на пятый этаж пешком. Каждая ступенька давалась с трудом. Ноги болели после драки в «Пангее», рёбра ныли от удара, которым он сбил Елену, и где-то в глубине сознания пульсировала одна-единственная мысль: Ника в сейфе.

В его сейфе.

Старый, кодовый, ещё советский — триста килограммов бронированной стали, вмурованный в стену между кабинетом и архивом. Сейф, который открывался комбинацией из двух ключей и отпечатка пальца. Только у Арсеньева были и ключи, и допуск. И только он знал, что внутри.

Там хранились вещественные доказательства по трём десяткам дел. Оружие, деньги, наркотики, флешки с компроматом. И ещё — детская игрушка, которую Ника забыла у него в прошлый визит: плюшевый заяц с оторванным ухом. Арсеньев так и не выбросил его. Лежал на верхней полке, за папками с делом о серийном маньяке-душителе.

Повернул ключ в замке кабинета. Тот щёлкнул мягко — недавно смазывали. Арсеньев поморщился. У него не было привычки смазывать замки. И ключ повернулся слишком легко, будто кто-то открывал эту дверь до него.

Свет включать не стал. Достал фонарик — маленький, тактический, сто пятьдесят люменов. Повёл лучом.

Кабинет выглядел так же, как он его оставил. Стол, заваленный бумагами. Ноутбук в спящем режиме. Стул, на котором он сидел двенадцать часов назад, изучая материалы дела о контрабанде алмазов. Ничего не тронуто, ничего не сдвинуто.

Кроме одного.

На подоконнике стояла чашка с недопитым кофе. Но не его чашка. У Арсеньева — белая, с трещиной на ручке. Эта была чёрная, с золотым вензелем. И кофе в ней ещё дымился.

Кто-то был здесь пятнадцать минут назад.

Арсеньев вытащил пистолет. Передёрнул затвор, досылая патрон в патронник. Обошёл стол, проверил углы, заглянул за стеллаж с делами. Никого.