Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 99)

Да, переждать бы нужно, однако шайка Балагаза - Абылгазы разгулялась не на шутку. Власти волостного старшины не признают: два раза посылал за ними, они и в ус не дуют. Этак они просто возгордятся собой, решат, что наступило безвластие, и им можно делать все, что они хотят. В состоянии какой-то внутренней раздвоенности, Кунанбай собрал отряд своих джигитов и отдал им приказ: «Изловите всех до одного, когда они появятся в горах, и приведите ко мне!»

Но Балагаз был не из тех, кто легко дается в руки. Все его джигиты разлетелись по разным направлениям. Погоня за ними была безуспешной. А когда утомленные преследователи вернулись назад, вслед за ними возвратились и Балагаз, и вся его ватага. И тут же случился угон из табуна Кунанбая: барымтачи увели несколько откормленных стригунов.

Угон лошадей произошел в дни, когда аулы въезжали в свои зимовья. Дни стояли уже по-осеннему холодные, коровы и кобылы плохо доились, и народ мучился от нехватки молока. Барымтачи теперь крали мелкий скот, а из лошадей уводили только молодых жеребчиков и недойных кобылиц.

Кунанбай вызвал к себе Базаралы, тот повел себя не так, как другие жигитеки, и на приглашение волостного старшины явился сразу.

Кунанбай жил отдельным очагом с новой токал Нурганым. Они недавно перебрались в зимник. В комнате было тепло, убранство красивое, нарядное, как в доме молодоженов. Хозяйкой была высокая, статная, большеглазая красавица Нурганым. В ней молодость сочеталась с отменным здоровьем и самым веселым открытым нравом, розоватый румянец лежал во все ее полное белое лицо. С правой стороны носа, у самой раковинки ноздри, темнела маленькая родинка - словно редкостное украшение. Сильный стан у Нурганым гибок и строен, все тело у нее крупно, но соразмерно, как у истинной красавицы.

Ожидая, что скажет Кунанбай, Базаралы с невольным вниманием вглядывался в Нурганым и удивлялся про себя: «Надо же, где старик нашел себе такую красавицу-токал!»

Нурганым держалась скромно, но была ненавязчиво свободной в поведении и уверенной в себе. Непринужденно и весело отдавала приказания по дому, велела принести чай, развернуть дастархан. За чаем она открыто, не пряча глаза, смотрела на гостя, на мужа, разговаривала с ними о разных хозяйственных делах по зимнику. Кунанбай ласково называл ее Калмак - «Калмычкой». После чая он сказал ей:

- Калмак, дорогая, вели убрать все. Я хочу поговорить с Базаралы.

Нурганым без суеты выполнила просьбу мужа и, когда прислужница вышла с посудой на подносе, сама осталась в комнате, но села в стороне, по-мужски поджав ноги.

Кунанбай повел разгор спокойно, без всякого напряжения в голосе. Он говорил с Базаралы как с человеком, равным себе. Начал с того, что взывало к самолюбию джигита. «Они ведь позорят и тебя. Ты истинный джигит, ты гордый, дорожишь честью. А они что? Черное пятно на твоем честном имени. Ты ведь не станешь их защищать, и я знаю, что у тебя нет для них оправдания. Что ответишь мне?»

Базаралы с ответом не задержался.

Пристально глядя в лицо Кунанбаю, он отвечал немногословно, но с большим достоинством, ясно и красноречиво: «Да, я приехал, но не для того, чтобы защищать грабителей. Я сам давно осудил и порвал с ними. Балагаз мой родной брат, отец у нас один, но наши пастбища разные. Мы решили не встречаться друг с другом в этой жизни».

От горячего чая лицо у Базаралы разрумянилось, глаза весело заискрились, как в его самые добрые, беззаботные дни. И он предстал сейчас во всей притягательности своей мужественной красоты. В его осанке, в богатырском размахе плеч, в могучей ширине его груди и мощном кряжистом стане - во всем его мужественном обличии нет и не может быть хоть чего-нибудь, напоминающего о робости, подобострастии. Но при всем этом удивительно смотрелись его небольшие руки - с тонкими, белыми, гибкими пальцами музыканта.

Кунанбаю, дожившему до своих лет, еще никогда не приходилось встречаться и разговаривать с джигитом из рода То-быкты, который был бы столь непринужденным и свободным в обращении с ним. Кунанбай искренне расположился к гостю и про себя восхищался им.

И все же, в текущем разговоре Кунанбай не мог не бросить в его сторону легкого упрека:

- Уа, коли осуждаешь воров, помоги их поймать!

На что у Базаралы был ответ:

- Я обвиняю их, это так. Но что за причина, заставишая людей пойти на грабеж и разбой? Джут всему причина, вот где корень зла. К этому еще добавляется одна великая несправедливость, которая кочует среди наших родичей. Кому-то из них, пускай даже из самых уважаемых и старших, достается все, а другим, сидящим поодаль от тора, ничего. К чему это может привести в конце концов? Вот, взять джут и все муки и беды от него. Уважаемым и старшим, имевшим много скота, удалось спастись, они выжили, хотя и похудели немного. А тем, которым и прежде приходилось затягивать пояса на тощих поясах, худеть дальше уже стало некуда, осталось только умереть! И, надеясь на одну милость Аллаха, они, словно малые дети, стали проливать горючие слезы! Так есть ли хоть одна душа, которая задумалась бы над всем этим? Есть ли в нашем народе арыс великий, который пожалел бы их, готов был бы разделить с народом его мучения? Я приехал к вам с единственной целью - из своих уст задать вам этот вопрос и уяснить для себя, с вашей помощью, конечно, - есть ли на это ответ?

Хозяину не понравилось, что, не ответив на заданный им вопрос, гость выставил встречный. Кунанбай смотрел единственным своим глазом - уже не очень приветливо - на Базаралы.

Глухо загудевшим, осевшим голосом он стал отвечать джигиту избитыми, далеко не новыми в этом мире словами: «Воля Всевышнего... предначертание судьбы... джут приходит не по воле человека... винить некого. Разве состоятельные не оказывают помощи бедным по мере своих возможностей? А ведь всех голодных не накормишь. Достойного человека красит терпение, сдержанность. Не следует роптать на волю Всевышнего. смиренно надо принимать все. Кудай все видит...»

Но Базаралы не смутили все эти слова, тем более не остановили - «воля Всевышнего», «Кудай все видит» - притом что народ, оказывается, бедствует по его «воле». А если бы люди, считающие себя отцами народа, помогли ему, накормили бы людей? Вместо того чтобы все отсылать к Всевышнему и говорить о покорности перед ним? Может, бедным лучше живыми лечь в могилу, бормоча, что такова воля Божия?

Теперь, после таких слов гостя, Кунанбай счел для себя недостойным продолжать разговор с джигитом. Он только мрачно насупил брови, сверкнул глазом и решительно закончил:

- Теперь моя совесть чиста перед тобой. Выходит, что впредь между нами встанет вражда. На свою беду, Балагаз и Абылгазы собирают над своей головой грозовые тучи. Кончат они плохо. И ты остерегайся. Когда это произойдет, не говори мне, что я не предупреждал.

Разговор был закончен. Базаралы, прежде чем встать, сказал:

- У меня нет никаких дел с Балагазом. Что будет с ним, то пусть и будет. Не о нем речь. А вот вы - всю жизнь словом и делом загоняете людей в страх, все силы свои тратите на это! А народ тратит все свои силы, чтобы угодить вам и смягчить ваше отношение к себе. И все тщетно! Видно, вам с народом никогда не сойтись добром. И нам с вами не сойтись. Судьба бросила между нами одно лишь поле раздоров. - Так сказал Базаралы и надел тымак на голову.

Его последние слова остались без ответа. Он встал, учтиво простился и неторопливо направился к выходу. Нурганым и Ку-нанбай провожали его взглядом. Сдержанный, сосредоточенный и спокойный, Базаралы вышел, не проявив никакого смятения или смущения.

Кунанбай продолжал смотреть на закрывшуюся дверь, за которой исчез Базаралы. Затем сказал, обратившись к Нурга-ным:

- Славный Базаралы! Какой красивый джигит, как могуч духом! Нет другого такого в наших краях! Думается, что душа у него полна сокровенного света. Иншалла! Только почему судьба судила ему родиться от этого короткорукого Каумена!

Так сказал Кунанбай, одновременно выражая в своих словах и восхищение, и зависть, и какое-то невольное сожаление...

Нурганым весь разговор прослушала с огромным интересом и вниманием. Доводы Базаралы для нее были убедительны. А только что произнесенные слова ее мужа пробудили таившийся в ней большой, искренний интерес к этому красивому батыру. Из зависти и восхищения, выраженных Кунанбаем к Базаралы, сердце молодой женщины выбрало восхищение. И встрепенулось, и сладко заволновалось.

4

Народ известили о предстоящих выборах. Кунанбай вызвал к себе Абая.

Всю осень Абай провел на Жидебае, в добровольном уединении, ни с кем не встречался и много времени отдавал домбре, играя известные кюи, также и сочиняя свои мелодии. Его любимая, бархатно звучавшая выразительная домбра научилась рассказывать о многом, самом сокровенном. Стоило ему заиграть «Желтую реку Саймак» или «Плач двух девушек», а то и замысловатое «Пение жаворонка», как знакомые, уже много раз игранные мелодии вдруг открывались новой стороной, уводили в новую увлекательную историю. Асан Кайгы одиноко ехал по степи, погоняя верблюда. Алшагир, уединившись под скалой, играл горестный кюй. Все они метались по белу свету, гонимые мятежной душой, не соглашаясь примириться с тем, что видели вокруг себя - с печалью в сердце, не имея возможности осуществить свою мечту.