Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 97)

Очень скоро он, спрятав коня за скалой, вернулся назад и вошел в свою юрту. В то утро Базаралы так и не смог больше уснуть.

За аулом Караши под утесом валялись огромные каменные обломки, между которыми по узким расщелинам было трудно пройти и проехать. Базаралы сходил туда и увидел спрятанного коня брата. Злоба и ярость душили его. Он вернулся домой мрачнее тучи, ничего не сказал домочадцам. Но время от времени его начинало трясти от гнева. Подавленный и угнетенный, он не находил себе места.

Базаралы ждал наступления второй половины дня. Как он и предполагал, к этому времени, после обеда, вновь пришла недобрая весть. Каумен, вернувшийся из соседнего аула, рассказал, что прошлой ночью увели еще одну лошадь Ирсая.

Когда Базаралы услышал эту весть, Балагаз уже успел отойти от своего тяжелого сна и вышел из юрты наружу. Базаралы подошел к отцовскому дому, туго подпоясанный кушаком, словно собравшись в дорогу.

- Надо поговорить, - коротко сказал он старику. - Выйдемте на улицу.

Он повел отца к ближайшему холмику. По дороге мимоходом крикнул рослому, крепко сбитому Балагазу, чтобы он тоже пришел.

Вскоре старик с сыновями, Базаралы и Балагазом, сидели на вершине холмика.

Посидев некоторое время в молчании, Базаралы, наконец, поднял на отца хмурые глаза. Обычно приветливое, румяное, излучающее доброжелательство и постоянное душевное веселие лицо Базаралы сейчас выглядело страшным: оно было белым, как высохшая под солнцем кость. Его большие бархатистые глаза налились кровью. Дыхание пресекалось и как-то неровно, с дрожью, вырывалось из груди Базаралы, голос звучал неестественно громко.

- Отец, благодать Божья и в дырявом шатре бывает, так вы нас учили. Никогда я не хотел жить неправедно, со злым умыслом в душе, какая бы нужда меня ни постигла. Вам, отец, всегда было чуждо зло. Вы отличались особенным благородством, люди вас уважали. Так неужели на склоне лет из-за нас, безумных детей, вы пройдете через черный позор? - Так сказал Базаралы и смолк с растерянным, несчастным видом.

- О чем это он? Что болтает этот негодный?! - испуганно воскликнул Каумен и оглянулся на Балагаза. Тот сидел молча, словно окаменев. Базаралы продолжил:

- Отец, вы не на него глядите, смотрите на меня! Слушайте меня! Спрашивайте у меня! Нашелся вор, который украл недавно лошадь Майбасара и лошадь Ирсая в прошлую ночь. Этот вор - ваш сын, сидящий перед вами Балагаз! - крикнул он.

- Что он несет! Ты о чем это? - в ужасе переспросил Кау-мен.

- О том, что слышали! Я знаю, теперь все знаю... А ты - попробуй отопрись! - крикнул Базаралы брату.

Балагаз сидел, вспыхнув, едва сдерживая себя. Он не был трусом, и хотя слова младшего брата сильно задели его, он не растерялся.

- Что ты видел? Что знаешь? - вскричал он. - С чего это взъелся на меня? Выкладывай!

- Я видел, когда ты с Абылгазы тайком вернулся под утро! Ваши лошади до сих пор остывают, спрятанные среди лежачих скал. Да ты, брат, - вор, и не смей отпираться. Имей мужество: даже если умереть придется, умри с честью!.. Ведь крал же! Так зачем же еще и врать! Не смей! Выкладывай начистоту, если ты мужчина! - крикнул Базаралы, задыхаясь от непомерной злобы.

Балагаз больше не стал увиливать.

- Да! Твоя правда! - крикнул он, тоже задыхаясь от злости.

- Уа, Балагаз! Пусть кара Создателя настигнет тебя! Да обрушится на твою голову гнев Господень, Балагаз! - горестно закричал Каумен, впервые в жизни столкнувшийся с таким злом и на месте мгновенно сломленный им.

Базаралы, сверкнув глазами, уставился на старшего брата, сидевшего напротив, - и вдруг молча бросился на него.

Оба джигита были крепкие, могучие, как барсы. Их сильные руки и ноги сталкивались в бою, словно дубовые шокпары.

От неожиданности Балагаз не сразу смог подняться с земли, но он изловчился и с силой ударил обеими ногами по ногам Базаралы, тот сразу осел. Балагаз вскочил на ноги и, навалившись сзади на младшего брата, попытался свалить его. Однако более ловкий и гибкий Базаралы сумел устоять и, немыслимым образом извернувшись, рванулся навстречу брату. С быстротой молнии Базаралы обхватил его, приподнял в воздух и тяжко обрушил на землю. Левой рукой схватив Балагаза за горло, правой нашарил ножны на поясе и выхватил нож с кривым лезвием. Придавив коленом грудь брата, хриплым, клокочущим голосом взревел:

- Зарежу! Будь ты даже мне отцом, а не старшим братом! -И он поднес массивное лезвие ножа к горлу Балагаза. Но тот отчаянно сопротивлялся, отбрасывал его руку с ножом, бился ногами о землю. Сил у Базаралы было больше, он сломил, наконец, сопротивление Балагаза и выжидал мгновение, чтобы полоснуть его ножом по горлу. В это время и схватил его за руку отец.

- Несчастные! Подите вы оба вон от меня, собаки! Что же это вы делаете? Расцепитесь, собаки!

С этими криками Каумен стащил Базаралы с груди Балагаза и отволок его по земле в сторону.

Высвободившись из крепких, как стальные капканы, рук младшего брата, Балагаз не сразу пришел в себя. Поднявшись на ноги, он уже не хотел ни нападать, ни защищаться, в нем пробудилось и забушевало негодование.

- Оу, да ты сволочь! Пес настоящий, хотя мы из чрева одной матери рождены! Ты же младший брат, а влез мне на грудь с ножом в руке! Хоть и тошно, не могу отказаться от родства с тобой! Как ты мог! - гневно и обиженно выговаривал он брату.

Базаралы молчал, вид у него был угрюмый и отчужденный. И теперь Балагаз, окончательно придя в себя, заговорил более спокойно и уверенно.

- Ты спросил у меня, я ответил тебе. Открыл свою тайну. А если бы я стал отпираться, что бы ты смог узнать? Вору везде хватит скотины. Что бы ты сказал, если бы я ответил, что ездил к соседям-кереям кое-что уяснить для себя? Не только Кунанбай - сам бог пусть попробует напасть на мой след! А для себя ли я делал все это? Ты считаешь меня вором, но попробуй сначала вникнуть в дело. Разве я крал ради своего живота? Опять нет - я крал скот ради многих родичей, сидевших дома голодными. Я пошел на это не оттого, что позарился на чужое добро. И хоть мне было противно барымтачить, но я делал это, и признаюсь, что буду продолжать красть скот у богатых. Почему я нищий, а они богатые? Да потому, что они разбогатели на моей бедности. Куда делась моя земля? Они отняли. Где моя честь, моя гордость - не они ли надругались над этим, сделав меня нищим? Все отняв у меня, они бросают мне крошки со своего дастархана. И пусть я вор, но я спасаю от голодной смерти своих родных и близких. Я не гребу под себя добытое таким способом, нет, - я все раздаю голодающим, чтобы они не умерли. И пусть хоть голова слетит с моих плеч! Но ты не остановишь и не свернешь меня с этого пути! Беру у тех, кто живет в достатке и сытости и ничем не хочет делиться, и отдаю тем, у кого ничего нет. Ты думаешь, что схватил жалкого паршивого вора? Нет, я не вор, я мститель. Ты вправе был упрекнуть меня, если бы я тронул слабого, обездоленного, беззащитного! - Так сказал Балагаз своему брату.

Несчастный, подавленный горем Каумен не стал даже вникать в слова Балагаза. За всю долгую жизнь у Каумена не было такого случая, чтобы он положил чужое в свой казан. Старик-отец пришел к единственному решению: изгнать Балагаза.

- Уходи! Уходи! Кочуй от меня подальше! Видеть тебя больше не хочу! Сейчас же откочуй! - решительно приказал он.

Базаралы, сурово насупившись, застыл в молчании. Близкие, родные души: отец и два его сына, а перед тем, как расстаться, каждый из них думал только о своем. И мысли их были далеки, далеки друг от друга. Балагаз, исполняя волю отца, в тот же вечер откочевал на земли аула Караша.

А через четыре дня после переезда туда Балагаз дерзко угнал из аула самого Кунанбая сразу пять лошадей. У Балагаза было немного сообщников из джигитов. Пока что ими стали Абылгазы и Адильхан. Все трое свои ночные вылазки и захваты проводили ловко, быстро и расчетливо.

В самом начале барымты Абылгазы съездил за Аягуз, в далекий Найман, и там нашел сообщников, четырех джигитов под стать себе. Их тоже заставил сесть на коней и завязать лица черным платком прошумевший апрельский джут. Все четверо были вполне достойными, разумными, общительными джигитами, всем четверым были присущи степная удаль и отчаянная бесшабашность молодости.

Обе стороны согласились на том, чтобы каждая на местах выслеживала добычу у своих богатеев. У бедных сероюрточ-ников решили ничего не трогать. Таких сильных владетелей из Семиз-Найман, как баи Садыр, Матай, брали на себя найманские джигиты. Тобыктинских же баев, таких как Суюндик, Каратай, Ирсай и Кунанбай, Балагаз и его подельщики брали на себя.

Они никогда не должны были появляться вместе. Разъезжать должны как путники-одиночки. Важной стороной уговора было: не брать добычи на чужой стороне. Когда тобыктинцы приезжали в Найман, местные джигиты сами решали, у кого что взять и сами выводили ими же украденный скот. В краю тобыктинцев этим занимались Балагаз и его люди.

Конокрады с обеих сторон отлично знали степь, все дороги. Наизусть выучили, какие водоемы безлюдны и в какое время, по каким урочищам проходит мало людей в некочевое время, какие имеются незаметные схоронки и затаенные овраги и ущелья, чтобы прятать угнанный скот.