Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 95)

После этой первой ночи молодежные игры продолжались еще несколько дней. Но страсть двух молодых людей, вспыхнувшая столь быстро, не разгорелась в пламенную любовь. Между Абаем и Куандык установились ровные, нежные отношения дружбы и взаимного обожания. Им обоим на людях было лучше, чем наедине. Откровенная смелость девушки в страсти, говорившая о ее ранней опытности, несколько смущала Абая, отчасти коробила его.

Куандык давно была засватана в род Кереев. Ее жених, оказывается, приезжал к ней уже несколько раз. Он был женат, Куандык должна была стать его младшей женой. Приезжая к невесте еще до свадьбы, как бы тайно, как того требовал обычай, жених так и не смог пробудить в невесте любовных чувств. Куандык так и осталась холодна к нему. Открывая Абаю душу, девушка рассказала ему о своих печалях и поведала о сокровенных надеждах, которые появились у нее с их встречей. Абай на это ничего не ответил и ушел со свидания в некоторой душевной смуте. У него есть Дильда, мать его детей. Но и Куандык для него вполне достойная пара. Воспитанная в доме высочайшего поэта и отличающаяся тонким, проницательным умом, она была одной из самых красивых и талантливых молодых женщин, которых только он встречал в жизни. Бесспорно, это так и было...

Однако мыслимо ли хоть в чем-то затронуть честь очага благородного Кадырбая? Или забыть Дильду, детей? К тому же Абай больше испытывал восхищение умом Куандык, нежели сердечное влечение к ней. Сердцем его всецело владела одна Тогжан. Во все эти дни внезапно вспыхнувшей страсти он все равно не мог забыть о ней. И более того - нежный облик возлюбленной восставал перед его внутренним взором, бросая ему ревнивый укор и словно соперничая с красноречивой, яркой Куандык. Ее щедрая любовь, дар открытого пылкого сердца, ее чувственная нежность и все то наслаждение, которое она даровала ему, никогда больше не повторятся в его жизни. И впредь он не встретит равной ей. Но все равно, вдруг вспомнив Тогжан, - даже на узкой постели, в объятиях Куандык, - он невольно вздрагивал и отодвигался от нее. Да и чувства самой дочери акына к Абаю скорее были дружественными, чем нежными и страстными. В них больше проявлялось восхищение знатным джигитом, нежели женской чувственности и любви. Но, несмотря на это, девушка вновь открыто спрашивала у него, желает ли он соединить их жизни? Затрудняясь с ответом, Абай решил посоветоваться с ней... Если Куандык не возражает, он откроется Карашаш и Асылбеку: ведь это они пригласили его сюда.

- Послушаем, что они скажут, и потом решим.

Куандык согласилась с ним.

Абай говорил по отдельности с Карашаш и Асылбеком. Давно уже относившаяся к Абаю с сестринской нежностью, Карашаш только порадовалась за него. Знавшая о глубокой сердечной ране молодого джигита, добрая женщина хотела, чтобы он утешился в этой жизни.

Однако ее муж Асылбек решительно выступил против всего этого - настолько же, насколько она была за. Он был просто возмущен.

- Е! Не дело это! - сказал он, нахмурившись. - Да и не по силам нашим что-либо здесь решать. Неужели Кунекен, думаешь, даст в обиду невестку из рода Алшинбая? Это невозможно, если только не решится он на полный разрыв со сватом. И подумай о Дильде - чем она перед тобой виновата? Да и Куандык опозорится перед родичами жениха, и старый Кадеке будет опозорен. Кому это надо? Ты вот что - никому больше не говори об этом. Пусть все останется между нами. - Так закончил Асылбек, тоном, не терпящим возражения.

В этом же духе Асылбек поговорил и с Куандык. Она поняла, что на этот раз ее мечте не дано сбыться. И молодые влюбленные, вполне достойные счастья, молча отступили от своих намерений. Но в последний час прощания нашли силы заверить друг друга, что оставляют за собой надежду на будущее, что еще будут искать новых встреч.

От аула Кадырбая до джайлау рода Тобыкты было два дня пути. Абаю нелегко было покидать гостеприимный очаг старого акына Кадырбая. И чем больше он удалялся от радушно принявшего их аула рода Сыбан, тем милее и дороже представлялся ему образ благородной Куандык, тепло вспоминались все их свидания. И в голове Абая витал легкий, благостный, хмельной туман.

В этом году на всех джайлау было не так, как в былые годы. Лето выдалось пасмурным, серым и унылым, скорее напоминало осень. Таким же оказалось и душевное состояние людей, хотя причиною тому была не одна только погода. Владетели и старейшины родов, даже такие, как Кунанбай, не устраивали у себя в ауле многолюдных сборов с обильными угощениями, как то происходило прежде. И бесконечные сплетни, слухи и толки, наполнявшие раньше, как гудение пчел, аулы Иргизбая, теперь заметно пошли на убыль. Да и причин для споров, коварных наветов и козней по поводу захвата пастбищ уже не было. Считай, что только у представителей Иргизбая да у нескольких владетелей, таких как Байдалы, Байсал, Суюндик и Каратай, после джута сохранился кое-какой скот, а у большинства бедных хозяйств, серых юрт, почти никакой живности не осталось. Для чего теперь стараться захватить как можно больше пастбищ с сочным кормом? Все равно не испить вдоволь кумысу, молока, айрана, чтобы душа утешилась - кормилец степи, скот, был выбит джутом.

Теперь не перед кем было задирать нос степному богатею, некому было наносить обиды завзятому разбойнику - все были бедны, все несчастны. Царь-голод, пройдя по степи вслед за джутом, научил людей вести себя смиренно, тише воды, ниже травы. И прежние владетели тучных стад теперь прикидывались печальниками народа, давали дельные советы, как выжить кочевнику без мяса и молока. Делая вид, что делится последним, богатей отсылал оголодавшим соседям остатки кислого молока, смешанного с водой. И при этом не уставал повторять: «Кормлю голодных! Даю кров обездоленным!»

В суровые, жестокие годы бедствий, когда вся степь терпит нужду и страдания, и джут приводит за собой смерть скота и кочевников, и много людей доведено до голодного безумия, богатею нужно вести себя гибко и осторожно. Бедноте, кому мало что перепадало и в лучшие времена, сейчас надо обещать манну небесную, скорую милость Божию. Только так баям-владетелям удается сдержать этот угрюмый народ, с голодным блеском в глазах. И это была старая, как сама степь, уловка богатых, записанная в их тайной книге хитрости.

Последний год бедствий выдался особенно зловещим. Огромная часть народу оказалась без пищи, без скота, без надежды на самое ближайшее будущее. Толпы отчаявшихся, с потухшими глазами людей бродили по степи. Они были молчаливы. Они были опасны. На их лицах читалось яростное безумие голодных.

Итак, в это лето на многочисленных джайлау рода Тобыкты не было ни одного праздничного тоя. В обычные времена в эту пору повсюду устраивались праздники с конными играми и скачками - байгой. Сейчас об этом и думать не приходилось. Не то, чтобы скачки знаменитых скакунов, не была проведена даже кунан-байга, состязание жеребят-третьяков. И будь то сватовство, или свадьба, или обрезание - после мероприятия люди быстро расходились, без лишнего шума, довольствуясь лишь одной чашей мяса.

Именно в эти дни томительной тишины и безвременья поползли слухи: появились барымтачи, стали угонять лошадей. Это было равносильно тому, что в пределах Тобыкты появился пришлый враг.

Была пора перекочевки с джайлау на осенние пастбища. Два аула, запоздав, вышли на кочевку позже и отстали от других караванов. Именно в это время, в пять дней, занятых на перекочевку, из табунов Майбасара, Жакипа и Ирсая, а также из аула, в котором находился сам Кунанбай, угнали около двадцати на-гуленных за лето лошадей. Передавая из аула в аул, весть эту донесли до самых дальних окраин Чингизских джайлау.

Но поймать воров никак не удавалось. Они действовали умно. Подобные кражи обычно трудно скрыть от людей - сначала появляются слухи, затем обнаруживаются кровавые следы преступления: там видели потроха забитой лошади, в другом дворе - шкуру свежезабитого животного. А нынче всего этого нет. Все было тихо, скрыто - и концы в воду.

Кунанбай, Жакип и остальные держали совет и пришли к выводу: «Зло исходит от соседних родов Керей, Найман или же Сыбан». Они пошли на такую дерзость, воспользовавшись многодневной перекочевкой аулов. Растянутые в длину, оторванные от других, кочевые караваны были уязвимы. А те, что угнали лошадей, могли уйти очень далеко, в самую глубину Арки, так и не обнаруживая следов своей кражи.

Кунанбай задержал кочевку и разослал гонцов-разведчиков во все тобыктинские пределы. Конные группы, возглавляемые Изгутты, Майбасаром и Ирсаем, прошлись - кто на рысях, кто скорой иноходью, а кто и бешеной скачкой, взмыливая лошадей, - по самым разным углам Причингизья. Но ни в одном из аулов никаких сведений о барымтачах не обнаружилось. Не могли добыть ничего нового даже такие известные ловкачи, лихие джигиты, как Толепберды, Бурахан, Камысбай, Жумагул. Они объездили все дальние безлюдные сторожевые высотки, глухие впадины и овраги, разбойничьи саи - и не нашли никаких следов.

И в самую суматоху, когда многие джигиты Кунанбая носились по всей округе в поисках конокрадов, у людей рода Иргизбай пропало еще пять лошадей. Но на этот раз не только у них - четыре отгульных кобылы угнали у Байсала, что-то пропало у бая Суюндика. И вскоре к поиску уведенного скота присоединились джигиты Котибак и Бокенши. Но все равно никому не удалось напасть на след опытных конокрадов. Лишь только и было слышно по аулам: «Увели!», «Опять угнали!»