Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 41)
- Е-е, допустим, так говорит Акберды. А что говорит по этому поводу твой отец?
- Отец считает, что слова Акберды вполне уместны. Передавая приветствие вам, отец просил сказать, что было бы хорошо вам больше не занимать Беткудык.
Абай все это высказал вполне уверенно, спокойно, без всякой робости, с достоинством, присущим взрослому посланцу. Кулыншак пока молчал, слегка кивая головой. Затем усмехнулся и молвил вежливо, по-прежнему обращаясь к Абаю как к взрослому:
- Пейте чай! Поближе садитесь! - И он сам придвинулся к дастархану.
Абай стал пить чай и спокойно ждал ответа.
Хозяин молчал; не спеша выпил пару чашек. Но в молчании своем он заметно, на глазах, становился все мрачнее и мрачнее. И, наконец, резко обернувшись к Абаю, сказал:
- Уай, сынок, твой отец, наверное, глубоко проник в дело по Беткудыку. Но коснулся ли он первопричины? Когда-то в урочище располагался Борсак, а потом мы начали их сменять, и по очереди, через раз, косили сено и делили его пополам. Знает ли твой отец об этом?
- Знает, видимо. Но сейчас, аксакал, разговор идет о праве собственности. Вы сами сказали - раньше Борсак являлся владельцем урочища. Несомненно, это была собственность Борсак. И вы договаривались с борсаками и пользовались их землей. А теперь владение на Беткудук перешло к Акберды, и вы точно так же можете договариваться с Акберды. Только при этом должны учитывать, что земля принадлежит ему.
- Е-е! Выходит, что хозяин коня теперь Акберды. Захочет - посадит позади себя, а не захочет - по шапке даст. И хотя ты живешь совсем рядом, считай, на расстоянии вытянутого аркана, но уже подступиться к Беткудыку не смей. Стало быть, выгоняют нас с Беткудыка! - в сердцах высказался Кулыншак и мрачно насупился.
Абай вполне понимал его обиду, и ему не хотелось дальше растравливать Кулыншака. Поначалу, приехав к нему и старательно излагая послание отца, Абай еще не особенно проник в суть дела. Но, увидев, как возмутился и расстроился этот всеми уважаемый в округе человек, Абай осознал, наконец, всю тяжесть и сложность порученного ему дела.
- Аксакал, я только передаю послание отца. Решение за вами.
- И какое решение я могу принять? Если только одно и слышу: Акберды да Акберды! Выходит, Аллах милостив к одному только Акберды! - с едкой усмешкой высказался Кулыншак.
Абай невольно рассмеялся шуточке Кулыншака. Он ведь приехал сюда не с тем, чтобы спорить, настаивать на чем-то. Долг свой посланнический выполнил - тем самым и освободился от него. И почувствовав себя непринужденно, Абай подхватил шутку хозяина и тут же сочинил на ходу:
Не сберечь от Акберды
Ни земли и ни воды, Ни луны и ни звезды: Богом дан нам Акберды18!..
Этой ответной шуткой, да еще и в стихах, да столь быстрой, все сидящие за дастарханом были покорены, раздался дружный хохот.
Абай заметил, что особенно была довольна и громче всех смеялась молодая келин, жена Манаса, которая разливала чай.
Раскрасневшись, бросая быстрые веселые взгляды на Абая, она выражала свое нескрываемое восхищение. Ему это было приятно, необычно - внимание красивой взрослой женщины...
И Кулыншак, с довольным видом откинувшись назад, произнес уже совсем другим, добродушным и веселым тоном:
- Е-е, сынок! Ну, до чего же ядрено ты завернул! Приятно послушать такое про жадного Акберды! Хорошо бы, если он сам послушал.
После этого, больше уже не возвращаясь к разговору про Беткудык, хозяин вдруг заговорил о маленькой Камшат:
- Скажи, свет мой ясный, как поживает у чужих людей тот маленький ребенок, которого отдали Божею? Слышал я, что бедная Айгыз не просыхает от слез, как она там? - Кулыншак далее расспрашивал и про Зере, и об Улжан, и об остальных домочадцах Большой юрты Кунанбая.
По поводу маленькой Камшат Абай ничего не стал говорить. И тогда Кулыншак, вернувшись к началу разговора, добавил:
- Сторона Божея, надо думать, недовольна тем, что за все свои потери и обиды не получила настоящего выкупа. Поэтому в доме Божея, слышал я, не простили Кунанбаю, и уход за твоей маленькой сестричкой не очень хорош. Бедная Айгыз знает об этом, оттого и убивается так сильно.
Абаю не очень приятно было, что Кулыншак в разговоре затрагивает обстоятельства, далекие от него, но очень больные для самого Абая. Он решил никак не поддерживать аксакала в таком разговоре и откровенно отмалчивался, потупившись. Но через некоторое время он сумел найти выход из неловкого положения, вдруг спросив у него:
- Аксакал, скажите мне, почему ваших сыновей называют «бескаска» - «пять богатырей»? За какие подвиги?
Умный старик, понимая, что юноша не хочет говорить про неприятные семейные дела, мысленно похвалил его: «Смотри-ка, до чего умен и сдержан. Серьезный малый. И рассудительный такой. Видно, отец достаточно учит его уму-разуму».
- Они сами-то уверены, наверное, что не зря их называют удальцами, батырами. Но какие подвиги за ними - того я не знаю. Думаю, все это пустое - одна болтовня и похвальба. Хочешь -спроси у него самого, - говорил старик, указывая на Манаса. -Спроси, где они сумели показать свою силу, кого победили, кого обидели... А ведь когда Бокенши - Борсак взбунтовались, мол, умрем, а не отдадим Карашокы, достаточно было одного слова твоего отца, чтобы я поднял этих своих удальцов и бросился к нему на помощь, - вдруг снова резко повернул старик разговор к его началу. - Тогда я думал, что и мне достанется какой-нибудь клочок земли с захваченных урочищ. А что же я получил? Мордой об камень получил, вот как это называется.
- Аксакал, но как же быть с тем, что говорят: «Не бери порченное у испорченных, толку будет мало»? Вы забрали у своих - у вас забирают свои же. Разве Бокенши - Борсаки не свои? Разве могло пойти вам на пользу то, что было отнято у своих родичей? Так что не стоит, наверное, вам излишне переживать о потерях.
Кулыншак молча смотрел на него - Абай все больше нравился старику, парень высказывался вполне внятно и рассудительно. Но ему не нравилось то, что говорил Абай. Манаса же и его жену, судя по их глазам, доводы Абая убедили. Аксакал не стал отвечать, но по виду его было понятно, что послание Кунанбая ему сильно не по душе.
Абаю теперь было ясно, что Кулыншак поддерживал его отца только корысти ради, чтобы урвать «клочок какой-нибудь земли» у Бокенши или у Борсак. И глубоко разочарованный, огорченный и за отца, и за уважаемого аксакала, у которых на уме была одна только нажива, Абай покинул аул Кулыншака.
Вернувшись к отцу, Абай доложил ему, что возражений со стороны Кулыншака не было. Но не сказал о том, что аксакал сильно обиделся. Докладывал сын Кунанбаю коротко и сухо.
О поездке Кунанбай спрашивал отдельно и у Карабаса, вызвав его одного. Тот подтвердил все то, что рассказал сын отцу.
От себя Карабас дал очень высокую оценку и посольским речам Абая, и его поступкам.
- Сын ваш, мырза, может разговаривать как взрослый человек. Несмотря на то, что перед ним был сам Кулыншак, парень не оробел и разговаривал с ним как равный с равным, - расхваливал Абая Карабас.
Кунанбай поднял руку, ладонью на шабармана, мол, достаточно, замолчи.
Но на следующий день снова послал сына с поручением, и опять придал ему в спутники Карабаса. На этот раз они были отправлены к баю Суюндику.
В неблизкий аул Суюндика посланцы прибыли уже в поздние сумерки. Лишившись своего зимовья, Суюндик зазимовал в стойбище Туйеоркеш - Верблюжьи Горбы, что в дальнем углу округи Караул. Аул Суюндика, большей частью своих очагов, сейчас бытовал в юртах. Зажиточный аул, имевший довольно большое количество скота, насчитывавший и достаточное число людей, еле уместился в старых зимниках, не успев построить новых. И когда пришло первое тепло, пригрело весеннее солнышко, аул сразу же перешел жить в войлочные юрты.
В большой белой юрте Суюндика было тепло, весь дом заставлен домашним скарбом, перевязанными вьюками, сундуками, горой чем-то набитых мешков. Стены сплошь завешены коврами и узорчатыми войлочными кошмами.
Все еще ходивший в саптама, сапогах с длинными войлочными голенищами, и в теплом бешмете с беличьим подбоем, Абай не должен был замерзнуть в добротном войлочном доме Суюндика. Правда, этой весной ему впервые приходилось ночевать в юрте. Здесь был прохладный, свежий воздух, дышалось полной грудью. Весной, после духоты зимников, первые юрты, поставленные на открывшейся от снега земле, всегда были людям в радость...
Посреди просторного войлочного шатра на низком круглом столике стояла каменная лампа, дававшая тусклый желтый свет.
В полумраке сидели сам бай Суюндик, его байбише, сыновья Адильбек и Асылбек, а также прибывшие гости. Но находилась здесь еще одна душа, чье присутствие озаряло, словно весенним светом, сумрачное кочевническое жилье. Это была дочь хозяина, Тогжан.
Она уже несколько раз заходила и выходила из юрты отца, то и дело поглядывая на Абая. Жила она где-то в соседней юрте. Нежные серебряные звоны шолпы19 оповещали о приходе Тогжан, словно чудесные голоса невидимых существ, летящих впереди нее с радостной вестью. Все, что было связано с нею, касалось ее, украшало ее, представлялось Абаю неземным - не таким, как все остальное вокруг. Филигранные серьги в ушах, шапочка из куньего меха на головке, многочисленные браслеты, позванивающие на ее тонких запястьях - словно перекликаясь с невидимками, прячущимися в шолпах ее длинных гибких кос, - все это казалось Абаю сказочными сокровищами, доставленными из чужедальних стран. Изогнутые тонкие брови на ясноглазом белом лице будто срисованы с серповидной луны, но внешние кончики их, изгибаясь к вискам, напоминали трепетные остроконечные крылья ласточки. Изящный прямой нос, открытый смелый взгляд длинных, чуть раскосых глаз - облик ее показался Абаю необыкновенным, прекрасным.