Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 43)

Мама плакала вместе с женщинами.

— Оставь меня, сердце у меня полно печали, — сказала она старой Туме, которая пыталась ее успокоить. — Мне хочется поплакать.

— Ты молода, дорогая моя; ты никого не потеряла. Отгони лукавого.

— Я оплакиваю себя и свою жизнь.

Женщины теперь стонали тихо и жалобно, как раненые животные. Они охрипли от крика, и лица у них были исцарапаны. После обеда пришли плакальщицы.

— Да перемелет тебя жернов, — однообразно голосили они, — будь ты проклят за то, что по твоей вине плачут женщины и дети, за то, что ты убиваешь их мужей. И да заплачешь ты сам кровавыми слезами. Да ослепнешь ты от слез. Да обрушится на тебя несчастье, да пронзит тебя огненный меч и да не поддержит тебя ни одна братская рука. На тебя падет вся ненависть людская!

Некоторые из них сопровождали свои проклятия криками: «А-ай! А-ай!» — и с удвоенной силой били себя в грудь.

Сафия, мать двух взятых в армию парней, испустила пронзительный вопль, каким оплакивают мертвых. Она трижды ударила себя по бедрам.

— Да будет он проклят! Проклят! — Она продолжала кричать. — Какое мучение! Сердце горит огнем!

Извечная боль пробудилась в сердцах женщин. Все они зарыдали, даже те, у кого не были мобилизованы ни муж, ни сын. Все обернулись к Сафии, чтобы плакать вместе с ней.

Еще раз раздался вопль Сафии:

— Сыновья! Сыновья мои! Их увели!

Она вновь начала бить себя по бедрам, по рукам, царапать ногтями лицо.

Спустя некоторое время одна из женщин сказала:

— Сафия, сестра моя, успокойся.

— Сестричка, я делаю, что могу.

Наконец Сафия замолчала. Она неподвижно лежала на краю матраца, сжав руки.

К ней подошли соседки, но у нее не было сил говорить с ними. Она могла только глухо простонать:

— Сыновья, сыновья мои!

Одни из собравшихся у двери соседок вошли, а другие остались за порогом. Они стояли, покрыв головы платками и вытянувшись в ряд; время от времени они подносили руку ко рту в знак скорби. Сафия, распростертая, бормотала монотонную жалобу.

Другие женщины суетились во дворе, как бы готовясь к погребальной церемонии.

И деревня погрузилась в мрачное молчание. С тех пор многим женам, матерям, сестрам пришлось надеть коричневые платья и покрыть голову темной шалью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Полицейский пристально посмотрел на Хамида своими мокрыми глазками. Его длинные руки высовывались из рукавов форменной куртки. Хамид следил за взглядом слезящихся глаз, полуприкрытых белыми отечными веками. Зал был полон полицейскими. В прокуренном воздухе комиссариата беспорядочно гудели их неясные голоса. Коричневые стены, жалкая мебель, писцы — все пропахло прочно устоявшимся запахом человека, свидетельствовавшим о том, что здесь прошли тысячи людей. Хамид, спокойный, даже безразличный, не думал о том, что с ним будет.

Полицейские, толпившиеся возле стеклянной двери, подошли к Хамиду и окружили его.

Из глубины зала приблизились другие. Хамид увидел на своем полицейском значок: номер. Вообще же Хамид как бы не замечал его присутствия. Теперь его окружала уже целая толпа. Хамид рассмотрел тех, которые вышли на свет; тут были знакомые лица, он встречался с ними на улице. Вдруг его охватило какое-то оцепенение — почудилось, что все это сон. Воздух показался бесконечно тяжелым. Не то чтобы он боялся… Скорее его душило отвращение. В этих лицах было что-то мертвенное.

Номер заговорил, его коллеги теснились вокруг него. Он разглагольствовал долго.

Хамид не слушал. Он внутренне отгородился от окружающего. Номер поднял руку и дал ему пощечину. У Хамида искры из глаз посыпались, но он даже не моргнул.

Номер крикнул:

— Вот еще один из этих мерзавцев!

На этот раз Хамид услышал его. Он посмотрел в упор на полицейского и понял, что Номер не выносит его взгляда. Хамид заметил в нем приниженность человека, привыкшего гнуть спину. Но мутный зрачок поглотил это мелькнувшее выражение пришибленности. Номер обрушил кулак на голову Сараджу, которому показалось, что лицо у него раскололось надвое. Несколько полицейских тоже принялись работать кулаками.

Хамид, не обращая внимания на сыпавшиеся градом удары, молчал. «Ведь мне угрожает только то, что я заранее предвидел», — сказал он себе.

Его окружили еще теснее, навалившись словно на какой-то неодушевленный предмет. Кто-то нанес ему особенно сильный удар. Лицо Хамида, перед тем мертвенно бледное, вспыхнуло.

— Зачем вы это делаете? — спросил он.

Удары посыпались снова. Он зашатался и отлетел в сторону. Лицо вновь побелело.

— Какая мерзость! — произнес он. И тут же свалился наземь. Он не защищался, только делал попытки заслониться, чтобы его не изувечили вконец. Удары отдавались в голове, во всем теле; на него нашло оцепенение. Он уже не чувствовал носа, глаз; но уши горели. По лицу текла липкая, горячая кровь.

Он не шевелился и уже не старался уклоняться от ударов. Номер плюнул прямо в него.

Другой крикнул:

— Мерзавец! Сын потаскухи!

Один из полицейских стал топтать Хамида своими огромными башмаками. Другие последовали его примеру: пинали его куда попало. Хамид понимал только одно, единственная мысль осталась у него в уме: не дать себя уничтожить. Выжить.

Он ничего уже не видел. Кровь застилала ему глаза.

Вдруг удары прекратились, наступила грозная тишина; это длилось довольно долго. Издалека донесся звук шагов, кто-то подошел к Хамиду, который попытался приоткрыть глаза; но веки так затекли, что ему лишь с трудом удалось это сделать. Красноватое освещение, которое только что казалось таким тусклым, теперь причиняло боль. Хамид увидел возле себя черные башмаки. Комиссар в мундире. Он возвышался над Хамидом всей своей огромной тушей. Вот он подошел еще ближе; обитые железом каблуки громко стучали. Полицейские расступились. Они в полном молчании смотрели на своего начальника.

Хамид, шатаясь, встал. Он попытался обеими руками вытереть кровь с лица. Комиссар бросил на него взгляд, лишенный всякого выражения, и пошел дальше.

Хамид очнулся в камере. Ему мучительно хотелось помочиться. Это была жгучая потребность. Тем более, что всю ночь ему было холодно: полицейские вылили на него несколько ведер воды, чтобы исчезли следы ударов.

Его допрашивали несколько раз — все допытывались, знает ли он таких-то и таких-то лиц. Так как он не отвечал ни на один вопрос, его нещадно избивали. Затем допрос возобновлялся.

Опять эта странная завеса тумана. Все вокруг — часть какой-то другой вселенной, другого мира, который исчезает, как только пытаешься осознать его; мира бессмысленного. Но эта комната теперь принадлежит ему. Он где-то видел ее, без сомнения, но где? Он уже не знает, не помнит. Было здесь что-то такое, чего он не мог ясно понять. Ах, как это раздражает! Может быть, это морг?. Но ведь я не умер!

Однако все это похоже на смерть. Всю ночь он пролежал в мокрой одежде, которая, казалось, стягивает его тело. Как избавиться от этого кошмара! Он узнает эту комнату. Но какие здесь странные пустоты, пространства. Ах, эта комната! Не пытайтесь в нее проникнуть, даже заглянуть. Она как будто затеряна на глубине сотен метров под землей. Глубже спуститься уже нельзя.

Какие странные, белые или серые, стены. Хамиду вдруг показалось, что эта комната чем-то похожа на его собственную. Но только… Он не может вспомнить, где уже видел ее. Как мучительно хочется помочиться.

Давит ужасная тяжесть, почти невозможно шевельнуться. Но вот он делает слабое движение. Холод. Холод. В воображении видишь себя мертвым и тихонько смеешься. Опять делаешь движение. Утренний холод. Смеешься, повторяя эти слова. Холод. Холод. Холод.

Свет впивался в Хамида, как заноза. Может быть, это и спасло его от смерти. Он то открывал, то закрывал глаза. В этот самый час серый свет занимающегося дня начинает проникать в Большой дом, из закрытых комнат еле слышно доносятся первые, еще сонные, голоса.

Хамид заснул — он и сам не знал, сколько времени проспал. Без сомнения, долго. Он как будто сразу провалился в черный колодец. Это был тяжелый, мертвый сон. Пустота, поглотившая Хамида (время утратило всякое измерение), теперь снова извергла его; он пробуждался, прерывисто дыша.

У Хамида все болело. Спина, бока, лицо, ноги. Сознание было омрачено тенью смерти, окутавшей все кругом пеленой тумана, и все же подсказало ему, что шум, который он уже давно слышит, раздается в его собственной голове. Это его же голос звучит над ним, а ему кажется, что голос этот, чудовищно громкий, усиленный в миллион раз, доносится откуда-то издалека. Хамид говорит. Но его голос не прокладывает себе путь в мир, а как бы застывает в пространстве, он не связан с остальным миром, не проникает в сердце этого мира.

Хамид заткнул себе уши, чтобы не слышать этого голоса, заперся в себе самом, как он был заперт в этой камере; но голос теперь раздавался по ту сторону решеток. Вдруг у Хамида вырвался хриплый, раскатистый крик, который он напрасно старался удержать в груди. И с этого мгновения он ощутил в своей душе глубокую, как бездонный взгляд, ненависть.

Хамид медленно выплыл из черного колодца, в который был погружен, и ощутил наконец хаос звуков, гудевших у него в голове. Вспомнил, что его пытали и он потерял сознание. Открыл глаза и посмотрел вокруг: темная камера. Хотя он уже проснулся, но чувствовал, что воспоминание о пытках, которые мучительно ощущались во всем теле и словно выжглись в нем, хранится еще где-то за гранью пробуждающейся мысли. Он коснулся рукой спины и заметил, что обнажен до самых бедер. Вдруг перед ним промелькнул образ Омара.