Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 42)

Лето 1939 года затянулось — казалось, оно никогда не кончится. Стояли ясные, но тяжелые дни. Урожай давно уже сняли. Поля были оголены; коричневая земля, покрытая жнивьем, потрескалась.

В те годы овощи сажали только на орошаемых землях. В ожидании осени подсчитывали доходы. Урожай был неплохой.

— По правде сказать, — говорил Кара Али своим соседям, — на пшеницу и ячмень в этом году жаловаться не приходится.

Он все считал; голова пухла от цифр. Он прикинул в уме количество мешков, которые сможет наполнить и поставить в амбар. Получалось порядочно. А сыворотка! Ему никогда и не снилось, что из нее можно выколотить столько денег. Эта густая жирная сыворотка, почти пахтанье, была на редкость вкусна. Раньше он ее не продавал — оставлял для себя.

А вишни! А черешни! Ну и лето: все уродилось на славу! В крестьянских семьях даже позволяли себе есть немножко поклеванные птицами вишни, которые нельзя было нести на базар. Кара отвез такие вишни в Тлемсен своей сестре и племяннице. Ничего, он в убытке не останется: скоро доставит им оливкового масла, за которое они заплатят чистоганом. Сколько за вишни? — спросили они. Нет, он решительно отказался брать за них деньги. Богом поклялся, что не возьмет ни реала.

А оливы! В этом году… Лишь бы никто из соседей ничего не заподозрил, по крайней мере до сбора. В Мансуре колонисты согласились продать ему урожай на деревьях. Трудно сейчас подсчитать, что это даст. Но Кара радовался. Он старался хоть приблизительно вычислить, какой получит барыш. Насчет оценки урожая колонисты оказались сговорчивыми.

«Это бесхитростные люди, — думал он. — И такими останутся, пока арабы не откроют им глаза».

До сих пор, слава богу, ни одному комиссионеру, ни одному маклеру еще не вздумалось рыскать вокруг них. Он с жалостью подумал о самом себе: «Если мусульманин наживает какой-нибудь грош, то лишь потому, что его братья еще не пронюхали об этом». Колонисты, по рекомендации супрефектуры, обещали, что и в последующие годы урожай останется за ним. «Но слухи о войне… Разве знаешь, что будет», — думал он. И ему вспоминалась последняя война.

Бу-Шанак, Бен-Юб… они тоже втихомолку занимались подсчетом. Все эти дни они работали не раскрывая рта.

Здесь усадьбы спускались с Лалла Сети и окружающих высот и сбегали по склонам вниз до того места, где начинается дорога на Себду, и еще дальше, в долину. Это были малоплодородные земли. Крестьяне питались плохо, жили бедно. Но жизнь, спокойная и суровая, текла в Бни-Бублене своим чередом: все делалось обдуманно, с расчетом, планы вынашивались подолгу, аппетиты разгорались, шла будничная работа, необходимая для существования.

Как раз в это время начали передавать из уст в уста новость. Люди жили и прислушивались к каким-то подземным толчкам. Говорили: война. Эта гигантская тень, приближавшаяся, как гроза, эта слепая и неумолимая сила пришла неведомо откуда. В Бни-Бублене этому удивлялись. В сонных деревушках, в кочевьях, во всей округе, как и в Тлемсене, первое потрясение уже прошло. Но жизнь шла не так гладко, как раньше.

Призвали обоих сыновей Бен-Юба. Джилали — старший сын — был мобилизован одновременно с младшим. Восемь лет назад он отбывал свою службу во Франции. И вот он ушел, оставив жену и двух дочурок.

«Война! Что нам до нее? Война разразилась где-то далеко! Во Франции. И еще где-то… Мы занимаемся своими делами; мы сажаем овощи, остальное нас не касается». Так говорили в Верхнем Бни-Бублене.

Кое-кто поговаривал также об арестах. И те, которые считали, что лучше понимают события, видели в этом плохое предзнаменование.

— Война как война, — сказал Кара жене. — Войны существуют испокон веков. Войны будут, пока на земле останутся люди.

— Почему? — спросила она. — Разве богу не жаль свои создания?

Муж не понял. Что за мысли приходят в голову Маме? Чего ради она волнуется?

— Женщина! Не твоего это ума дело.

— Как! Дети, юнцы вроде твоего племянника! Сыновья Бен-Юба! Кадир Мхамед! Они же идут на верную смерть… А мы — молчи!..

— Мой племянник — туда ему и дорога! Пусть себе повоюет! По крайней мере, научится жить. Забудет маслить себе волосы и щеголять во французском костюме, с непокрытой головой.

«Старый ты скорпион, — подумала Мама. — Мальчишки, которые тебе в сыновья годятся, идут на убой. Ты всегда завидуешь другим».

Кара Али уже минуло пятьдесят. А Маме не было и половины того. Двадцать четыре года!

Она промолчала; Кара Али продолжал:

— Еще раз скажу, что все это не твоего и не нашего ума дело. Один бог все знает и понимает. Это выше нашего разумения.

Он начинал сердиться. Но сдерживался. Мама сказала высоким, дрожащим голосом:

— Бог не сказал нам: убивайте друг друга.

— Может быть, и не сказал. Но у нас есть правители. И они знают, что творят.

— Те, кто управляет нами, несправедливы.

— Тебя посадят на их место. — Он захихикал. — Тебя посадят на их место, и ты скажешь людям, что делать.

Мама нахмурилась. Она не желала, чтобы над ней насмехались.

— Я только слабая женщина. И метить на чье-либо место не собираюсь. Но я говорю, что власти, которые так поступают, неправы. И вам, мужчинам, должно быть стыдно, если только у вас есть капля чести… молчать и соглашаться…

Вот они, мужчины, каковы. Стоит женщине заговорить, и они в ответ зубоскалят. Они всегда правы. А разум не всегда на их стороне. Но они — мужчины, и этого достаточно.

Кара посмотрел на Маму долгим взглядом и произнес:

— От твоих слов ничего не прибавится и не убавится. — Эта фраза была произнесена равнодушным тоном. — Зря стараешься! — прибавил он.

— Почему? Разве бог сотворил нас для того, чтобы мы не раскрывали рта?

— Ты сама не знаешь, что говоришь.

— А вы хотите, чтобы мы не раскрывали рта?

— Ты болтаешь вздор!

— Хорошо. Я надену на себя намордник, — ответила Мама.

Кара вспомнил, как объяснял ему на днях причины этой войны бакалейщик Абдаллах.

Он, в свою очередь, хотел было преподнести эти объяснения Маме, но передумал. Женщина! Что она поймет?

В тот день, когда Джилали-бен-Юб получил назначение, его жена надела траур. Мать его тоже стала носить коричневое платье: у нее сразу отняли двоих! Та же судьба постучала в дверь Мхамеда.

В обоих домах женщины испускали протяжные крики, плакали, с силой ударяя себя по бедрам. Их вопли нарушили безмолвие, пробудили горное эхо. И люди узнали, что пришла беда.

Пока женщины выли и били себя в грудь, мужчины собрались во дворе. Они молча сидели на корточках на утрамбованной площадке позади дома. Кара присоединился к соседям. Он поглядывал то на одного, то на другого, не произнося ни слова; и тоже присел среди них на корточки в тени ююбы.

Ах, эти бабьи причитания! Он не переставал вздыхать. Время от времени окидывал взглядом собравшихся и его охватывало смутное чувство сострадания, не относившееся ни к чему определенному.

Уходили парни, полные сил и жизни. В сущности, это его нисколько не занимало: он думал о другом. Мысль его прокладывала себе дорогу с неповоротливостью быка. Теперь он мог сказать, что надеется на поддержку властей. Как же ею воспользоваться — вот в чем вопрос. Он и сам не знал; но времени впереди еще много. Не проведали ли чего соседи? Кара показалось, что у Бен-Юба явилось подозрение. За последние дни он заметил в нем какой-то холодок. Кара перебирал в памяти все подробности свидания с супрефектом. Представитель правительства вызвал его этой весной, во время кратковременной забастовки батраков. Может быть, ему только мерещится насчет Бен-Юба? Он обвел взглядом всех собравшихся, ища ответ на свои сомнения. Его глаза, отливавшие фосфорическим блеском, с насурмленными ресницами, напоминали взгляд дикой кошки. Он думал медленно, с натугой. В тот раз он впервые переступил порог здания супрефектуры.

— Когда хочешь строить, — заявил ему супрефект, — надо позаботиться о фундаменте. Нам нужен моральный фундамент: единство. Мы можем действовать лишь плечом к плечу. Скажу более: сердцем к сердцу.

Он напомнил, что ожидаются новые законы, касающиеся туземцев, а старые будут пересмотрены.

— Конечно, — сказал он, — есть еще много опасных сепаратистов или глупых мечтателей. Они делают все возможное, чтобы смутить покой благонамеренных людей. В этом есть что-то нечестное, некрасивое. — И он встал. Поблагодарил Кара за помощь властям: — Если бы не наши усилия, не усилия наших друзей, эту страну ожидало бы только одно — финансовый крах, разорение.

Супрефект подал ему руку через огромный письменный стол; Кара едва смог дотянуться до кончиков его пальцев. Пятясь назад, не смея повернуться спиной к официальному лицу, он несколько раз поднес руку ко лбу, отдавая честь почти по-военному.

Кара понял, что ему позволено надеяться на многое. Впрочем, он это знал с тех пор, как задумал сообщать властям о действиях нахальной банды феллахов, которые намеревались, во главе с Хамидом Сараджем, вызвать беспорядки. Это открытие исподволь и тайно прокладывало себе путь в его сознании. Поток лавы, крадущийся во мраке. Позднее он поразмыслит над этим серьезно.

Кара понимал, что Бен-Юбу и Мхамеду будет трудно вести хозяйство после отъезда трех мужчин, и мысленно уже видел полузаброшенные посевы, покинутые нивы. Это его обрадовало. Его соседей, несомненно, ждет разорение. Он-то тем временем будет работать не покладая рук. Мысль его перескочила на двух породистых французских коров, которыми владел Бен-Юб. Вот чему он завидовал. Три коровы Кара рядом с ними производили жалкое впечатление: чахлые, со впалыми боками, похожие на голодающих телят… Все они вместе не давали даже трети молока, которое Бен-Юб получал от одной. Не считая того времени, когда эти дрянные коровы в довершение всего ходили яловыми. Кара ненавидел Бен-Юба, потому что недавно… Но это другая история. Кара выругался про себя и ощутил в себе железную решимость: «Надо мне обзавестись хоть одной такой коровой».