Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 45)
— Имейте в виду, — говорит полицейский, — что это не мои мертвецы. Этих людей убили другие. А у меня покойников еще нет, пока у меня только живые. Вот о них я и думаю. Вы знаете, как легко сделать живого мертвым! Участь этих живых меня очень занимает.
— Среди всех этих мертвецов нет ни одного вашего? Удивительно! Как же так? Ни одного во всей этой толпе мертвецов?
Полицейский глумливо замечает:
— Шутка не плоха, а?
— Бьюсь об заклад, что здесь есть ваши покойники. И, может быть, больше, чем вы думаете.
Полицейский соглашается:
— По правде говоря, у всех нас, вероятно, есть здесь свои. Что касается меня…
— У вас их должно быть больше, чем у других… Скажите правду! Я подчеркиваю — у вас!
— Ах, в таком случае…
Полицейский замолкает. Повидимому, он жалеет, что проговорился.
— Не может этого быть, — возражает он.
— Ну, ну! Стыдно бывает только незаконнорожденным детям.
— Я вас не понимаю.
— А в дальнейшем вы будете понимать меня еще меньше. А ведь то, что я говорю, совершенно ясно. Только незаконнорожденным…
— Это я слышал…
— Чего же вы хотите?
— Я все еще не понимаю.
В ответ доносится возглас из глубины ночи:
— Не может этого быть!
Полицейский замечает:
— А если бы и так! — Он продолжает: — Все люди таковы. Я, когда был ребенком…
Черную, как сажа, ночь прорезает рев.
— Вы, ребенком?..
— А почему же нет? — спрашивает полицейский. — Почему же не быть ребенком, прежде чем стать мужчиной? Что в этом странного?
Никакого ответа.
— Почему вы закричали и почему вы молчите теперь?
Полицейский начинает сердиться.
— Что тут необыкновенного — быть ребенком? — спрашивает он. — Вы-то разве не были ребенком?
В ответ — глубокое молчание.
— Ничего не вижу в этом странного.
Из глубины ночи опять раздается голос.
— Но вы! — говорит этот голос.
— Что я?
— Разве вы были ребенком, который голодал, который бегал босиком по замерзшей грязи?
— Ну и что же?
Помолчав, полицейский добавляет:
— Все мы начали с того, что были детьми!
— Не понимаю!
— Вот, например, — говорит полицейский, — мальчик Омар…
И тотчас же из темноты доносится яростный вопль:
— Мальчик Омар!
— Чего вы кричите? — спрашивает полицейский. — Нет ничего особенного в том, что на свете есть мальчик по имени Омар. Бедный мальчик!
— Но я знаю ребенка, которого зовут Омар!
— Ну и отлично, — говорит полицейский. — Но больше вы ничего не знаете.
— Лжете вы! — вдруг раздается резкий голос. — Лжете! Лжете! Не знаете вы мальчика по имени Омар — это невозможно. Вы сочиняете! И не только сочиняете, но насмехаетесь надо мной, обманываете, хотите, чтобы я поверил, будто вы знаете мальчика по имени Омар… Вы хотите у меня что-то выведать… Не тут-то было! Зря вы мне говорите, будто знаете этого мальчика. Вы полицейский, хотя в данную минуту вы только дух, и сдается мне, что вы совсем забыли об этом. Не может быть, чтобы вы знали Омара.
— Как? Я? — спрашивает полицейский.
— Вы.
Полицейский смеется.
— Э! — говорит он.
— Позвольте, позвольте я расскажу вам одну историю — именно вам, полицейскому агенту.
Где-то близко звучат слова, страшные слова, непрерывным потоком несущиеся из глубины ночи: в них слышится ужас.
— Вы слушаете меня?
— Да.
— Почему вы, полицейский, не вмешались и не защитили маленького чистильщика сапог? А ведь вы были здесь поблизости.
— Откуда вы знаете? Была кромешная тьма.
— Но вы где-то прятались.
— Ну да, я присутствовал при этом.
— Вы все видели и не сделали ни одного движения, чтобы защитить этого мальчика. Вы присутствовали в темноте при всей этой сцене и даже бровью не повели.
— Я все видел.
— Убивали ребенка, а вы смотрели и молчали!
— Это верно, но ни я и никто другой не могли даже пальцем тронуть этих людей: они находятся под Высоким Покровительством.
За этими словами следует молчание, молчание почти гробовое.
— Пожалейте меня! Я только бедный человек, вынужденный зарабатывать кусок хлеба. Что я мог сделать?
— Не старайтесь разжалобить меня. Вы только полицейский агент и ничего больше!
— Ладно. Я полицейский агент. Пусть так!