Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 29)

Небольшой мостик лежал за деревней. Под ним и стояли мужчины. Несколько женщин замешкались у источника, тоненькой струйкой бежавшего как зимой, так и летом. Набирая воду, крестьянки теряли бесконечно много времени. Они болтали, украдкой поглядывая на мужчин.

Кое-кто из женщин уже возвращался домой. Все они были крепкие, костлявые, все в хлопчатобумажных платьях. Большие яркие платки, которыми они повязывали головы, совершенно закрывали волосы. Женщины шли маленькими шажками. У каждой за спиной висел на веревке полный бочонок воды, оттягивавший ей плечи. Они проходили медленно одна за другой в полном молчании, затем скрывались в ложбине, ведущей к деревне. Одна из женщин отошла от своей товарки и сделала несколько шагов по направлению к кучке мужчин. Затем остановилась поодаль, не говоря ни слова.

— Нет никаких известий, Захра. Можешь идти домой, — проговорил Сид Али.

— Идти домой? — повторила женщина.

Казалось, Сид Али хотел еще что-то прибавить. Женщина ждала, но он махнул рукой и ничего больше не сказал. Женщина пошла прочь. Она присоединилась к товарке, поджидавшей ее в стороне, и обе крестьянки тем же размеренным шагом направились в деревню.

— На этом самом месте арестовали ее мужа, — сказал один из феллахов.

— Я тоже присутствовал при этом, — ответил его сосед.

— Зрелище было не из приятных, — хрипло проворчал Ба Дедуш.

— Что она делает? — спросил Иссани Исса. — Я хочу сказать, как она живет?

Иссани Исса поселился не в Бни-Бублене, а на ферме Маркуса, у которого работал. Он не знал, что делается в деревне.

— Она все глаза себе выплакала. Когда муж работал, им хватало на жизнь, — сказал Бен-Салем Адда. — А теперь, когда мужа нет, она… ей помогают люди. Ей и Салихе… У той и у другой дети, у одной — трое, у другой — четверо. Обе женщины стойко переносят несчастье.

— В тот день собралось много народу! — продолжал первый феллах.

— И жители Бни-Бублена видели, что произошло, — ответил его сосед.

— Все мы были свидетелями, — прибавил первый феллах.

— Мы видели, как притесняют наших, — заметил другой.

— Они же не воры и не убийцы.

Действительно, это был не обычный арест. Женщины как раз возвращались в деревню с водой; мужчины поили скот; батраки носили навоз на виноградники господина Виллара; и все вдруг заметили двух феллахов, которых вели жандармы. Они шли по большой дороге по направлению к городу.

Мужчины и женщины обернулись, следя за ними глазами.

Рабочий по имени Ахмед-бен-Смаха сказал:

— Долгое им предстоит путешествие. — И снова принялся за работу. Высказав это предположение, он больше ни разу не взглянул в сторону арестованных.

Остальные батраки тоже подумали, что оба феллаха, удалявшиеся по пыльной дороге, не скоро вернутся обратно.

Кто-то издали крикнул слова приветствия арестованным. Но люди догадывались, что за последнее время власти только и ждут какого-нибудь выступления. Это бросалось в глаза. Власти, полиция и колонисты были рады к чему-нибудь придраться. Да, да, очень рады. Феллахи это поняли.

Они вели себя смирно. Их ни в чем нельзя было упрекнуть. И все же те, другие, интересовались ими. «У нас ничего нет, — думали феллахи. — Вот наш рот. Мы зажимаем его рукой, чтобы ни одно слово не сорвалось с губ. Вот наша рука. Она открыта, в ней ничего нет. Это рука, протянутая в знак мира. Мы просили только одного — более справедливой заработной платы. Что ж тут плохого, если человек просит хлеба, всего-навсего хлеба? Разве плохо просить хлеба для детей? Разве наши дети виноваты, что часто плачут? И разве это по нашей вине? Взгляните, мы продаем свою силу всякому, кто захочет ее купить. В чем же тут зло? Кто хочет зла? Кто стремится к злу? Кто первый захотел зла? Вот наш рот — мы зажимаем его рукой».

Феллахи знали, что следует думать об этих арестах и что надо делать. Они ни о чем не сговаривались, но все получалось так, словно они уже давно сообща держали совет. Решение было одно — объединиться.

Они смотрели в полном молчании на удалявшихся под конвоем товарищей. Все были спокойны и знали, что надо делать, хотя и ничего не сказали друг другу. Нескольких секунд оказалось достаточно: они всё запечатлели в своих сердцах.

Арестованные ничего не ответили тому, кто дружески их окликнул. Надо понять, что значит быть арестованным. На их месте и вы поступили бы точно так же. Не каждый день честным людям приходится идти в ручных кандалах. Они не ответили. Ничего подобного с ними еще не случалось. Они не знали, что подумать, как поступить. Нельзя сказать, чтоб им было стыдно, чтоб они шли с опущенными головами. Главным их чувством было безмерное удивление. Вы ведь знаете, как строги власти, они так строги, что даже трудно себе представить. Поэтому никогда не знаешь, как поступить. Правильнее всего, конечно, было не отвечать, даже если бы это и задело их друзей. Достаточно двум мужчинам обменяться дружеским приветом, чтобы власти отнеслись к этому недоверчиво, подозрительно.

Вот почему пленники прошли, ничего не ответив. На всем своем пути они встречали то же самое сочувствие. Невозмутимые с виду феллахи и те были к ним дружески расположены и уже стискивали зубы от гнева. Арестованные нанесли бы им оскорбление, несмываемое оскорбление, если бы заподозрили их в трусости.

Жандармы шли, не глядя ни направо, ни налево. Они полагали, что ведут двух мужчин к себе, туда, где считали себя хозяевами. Однако среди полей, в деревне, в городе и даже в тюрьме — арестованные всюду оставались у себя. Их вели из одного места в другое, но они были в родном краю. Жандармы, конечно, этого не понимали. Они были здесь чужие.

Поэтому, возможно, жандармы так и держались. Вид у них был далеко не гордый. Но в чем же дело? Разве не на их стороне была сила? Да, но какая сила?

Когда эти два крестьянина были брошены в тюрьму, власти взяли под подозрение всех жителей Бни-Бублена. Они полагали, и не без основания, что эти люди действовали не в одиночку, не одни нарушали общественное спокойствие.

— Велико наше терпение! — воскликнул Сид Али.

— Жизнь покажет, что́ у нас изменилось, — сказал Ба Дедуш. — Разве был бы у нас такой разговор, если бы не случилось никаких перемен. Ну, скажите-ка: неужели ничего не изменилось?

Глядя сквозь полузакрытые веки на фигуру старика, казавшуюся черной на фоне яркого солнца, Маамар-аль-Хади нервно произнес:

— Мы хорошо говорим, все хорошо говорят… Даже Ба Дедуш. Только… Только надо быть осторожнее.

— Сердце у нас переполнено, — сказал Бен-Салем Адда, — вот почему мы и говорим. Каждый о самом для себя важном.

— Мы не знаем сами, что болтаем, — возразил Маамар. — А вовсе не говорим о самом важном. Мы говорим… говорим… Нам от этого становится легче, а может быть, просто так кажется…

— Все это довольно безобидно, поверьте! — сказал Азиз Али. — Такая слабость нам простится! Мы готовы также и действовать. И видим зло. Не хуже тебя, если не лучше. Ведь нам достается в первую голову. Кому же знать, как не нам? Но мы любим поговорить. Это не преступление, если не ошибаюсь, а вполне безобидный недостаток; ты должен нас извинить.

— А что мы, феллахи, знаем о добре, о зле? Нам кажется, что мы кое-что делаем и кое-чего стоим. Мы умеем ценить красивые речи, красивые слова, в особенности, если сами их произносим. Тут уж у нас начинает кружиться голова. А в сущности мы никогда многого не стоили…

При этих словах Ба Дедуш даже подскочил. Движением руки он прервал Маамара.

— У нас в деревне так уж повелось, — сказал старейший. — Мы вечно говорим, что ничего не стоим. Как только полевая страда окончена, феллах не находит работы и сидит сложа руки до следующей весны. Вот мы и говорим, что ничего не стоим. И во всем виним себя: мы-де не любим работать.

Повернувшись ко всем остальным, Ба Дедуш, старейший, спросил:

— Не правда ли? — Никто ему не ответил, однако он продолжал: — Какая жизнь у феллаха? С наступлением зимы он укрывается от непогоды в своей хижине или в темной пещере и дрожит от холода вместе со всей семьей. Я думаю, что то же бывает и в других местах — повсюду, где живут крестьяне-бедняки, будь то на севере или на юге, на западе или на востоке. Люди говорят при этом: уж такая у феллаха судьба. А я скажу, что, говоря так, мы оскорбляем жизнь. Друзья мои, мир и без того достаточно оскорблен!

Ба Дедуш вздохнул и умолк. Он бросал вокруг себя гневные взгляды и никак не мог успокоиться.

Остальные феллахи терпеливо слушали; может быть, им нечего было сказать. А может быть, они считали, что к словам Ба Дедуша нечего прибавить.

Ясное дело, каждый из этих людей нуждался в уважении и требовал его от окружающих; он ведь прежде всего имел право на уважение со стороны своих. И это правильно: нельзя ожидать уважения от посторонних, если свой же брат обращается с вами, как с собакой.

Прервав молчание, Ба Дедуш опять заговорил:

— Пусть они не рассказывают всякие небылицы, будто феллах — отъявленный лентяй, что если он потрудился один день, ему надо десять дней отдыхать, а стоит ему заработать на три дня жизни, как он тут же бросит работу и будет греться на солнышке, как ящерица. От феллаха плохо пахнет. Феллах — грубое животное. Феллах то, феллах се. Вот оно как! И еще вас заверят, что феллах доволен своей участью. Предложите ему переменить свою жизнь на другую, светлую и счастливую, где он станет уважаемым человеком… и он откажется. Каким феллах был, таким и останется! К тому же попробуйте дать ему что-нибудь хорошее, и он тотчас же все испортит, все переделает по своему образу и подобию. Он неспособен подняться над своим положением! Но беда в том, что те, кто так говорит, никогда не дают нам вкусить этой прекрасной жизни. Сами же они живут на нашем теле, как паразиты. Вот чем все объясняется. Если мы едим серый хлеб, если наша жизнь черна, то виноваты в этом они. Но у этих паразитов — высокие мысли. Мне думается, что во всех странах мира они похожи друг на друга. Всюду, где есть феллахи, заставляющие землю плодоносить, паразиты, наверное, говорят: феллах доволен своей участью! Что мы — особая нация, особая раса, что ли? Вот что надо было бы знать. Если это так, остается только согласиться: такая уж у феллаха судьба. Всю свою жизнь он будет жить на той же земле, под тем же небом, среди тех же гор. Поместье колониста окружит его непреодолимой преградой. Его уделом всегда будет нищета, дожди, нестерпимый зной, отчаяние; этот удел достался ему от предков, и как бы честно он ни трудился — толку не будет, хоть околей за работой. Несправедливость станет чем-то естественным, как дождь, ветер или солнце.