Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 31)

Тогда Бен-Юб нагнулся и взял из борозды пригоршню земли. Широким кругообразным движением он показал ладонь с этой бурой пылью остальным мужчинам. И произнес тихо, серьезно, голосом, исполненным грусти:

— Придет день, и наши дети потребуют у нас страшного ответа. Они поднимутся, чтобы проклясть нас… Мой взор проникает в будущее. Я вижу своих внуков, справедливо разгневанных, предающих анафеме память предка… Я вижу, они приближаются ко мне, но что такое они говорят? Аллах всемогущий!

Ужасное видение, казалось, потрясло старика, и он погрузился в задумчивость.

— Если вы покинете свою землю… — продолжал он глухо, — ваши дети, ваши внуки и правнуки… все ваши потомки до последнего колена потребуют у вас отчета. У вас не окажется никаких заслуг ни перед ними, ни перед своей страной, ни перед будущим…

Он говорил это перед всеми собравшимися крестьянами Бни-Бублена.

— Разве мы не стали как бы пришельцами в своей собственной стране? Клянусь богом, соседи, я говорю то, что думаю. Может показаться, что мы — иностранцы, а иностранцы — здешние уроженцы. Они всем здесь заправляют, а заодно хотят стать и нашими хозяевами. Завладев всеми богатствами нашей земли, они считают своим долгом нас ненавидеть. Разумеется, они умеют обрабатывать землю, тут ничего не скажешь! И все же эти земли — наши. Но они все были у нас отняты: и вспаханные сохой и вовсе невозделанные. Теперь пришельцы угнетают нас на нашей же земле. Не кажется ли вам, что нас посадили в тюрьму, взяли за горло? Нечем больше дышать, братья, нечем дышать!

Бен-Юб — мужчина, настоящий мужчина. Теперь он уже состарился. Но никто не стал бы отрицать, что он был всю свою жизнь мужчиной и сейчас еще оставался им — человеком храбрым, мужественным, прямодушным, всегда говорившим то, что думает. Сухой, крепкий, с суровым лицом гайдука, он, без сомнения, принадлежал к кулуглы[9]. Его длинные седые усы падали вниз, как концы плети. Правда, он стал землепашцем, однако чувствовалось, что при случае он вновь обретет все повадки дремавшего в нем воина.

Бен-Юб до сих пор еще много работал. Он был из тех, кто высыхает от работы. Никто не мешал ему говорить о том, что было у него на душе; он не мог замалчивать зло, где бы оно ни встречалось. Во всякую погоду его легко было узнать даже издали по широкому красному домотканному поясу, который он несколько раз обертывал вокруг бедер, прихватывая им верх шаровар и полы серовато-голубой куртки. По старинному обычаю, он шел в поле, осматривал посевы и трудился все дни недели. Едва лишь отдыхал несколько минут в пятницу, во время послеобеденной молитвы.

Бен-Юб оглядел по очереди всех соседей, которые не проронили ни слова. Его глаза уже не смеялись; еще недавно блестевшие в них веселые искорки исчезли.

— Тот из вас, кто еще может свободно дышать, пусть скажет об этом, — проговорил он. — Кто еще может дышать?

Он обвел взглядом всех собравшихся. Никто не раскрыл рта. Бен-Юб помрачнел и сказал:

— Да, они каждый день вырывают у нас кусок нашего собственного тела! Остается лишь глубокая рана, из которой уходит наша жизнь. Они сжигают нас на медленном огне, вытягивают у нас все жилы. Лучше надорваться от работы, чем уступить свою землю, чем уйти с нее; лучше умереть, чем отказаться от одной пяди этой земли. Если вы откажетесь от своей земли, она тоже откажется от вас. Вы сами и дети ваши — все вы будете влачить жалкое существование до самой смерти.

Так говорил Бен-Юб в этот предвечерний час. Крестьяне разошлись с чувством гнетущего беспокойства в сердце.

Кара не пропустил ни одного слова из этой проповеди.

Когда, по возвращении домой, крестьяне остались наедине со своими мыслями, они подумали об этих словах Бен-Юба и вспомнили о том, что он говорил им еще совсем недавно:

«Наша жизнь — не жизнь. Ее уже давно нельзя назвать жизнью. Мы тоскуем, у нас нет сил жить. Наши родители, деды, прадеды… знали чувство долга. Они не представляли жизни без долга. Почему я так говорю? Да потому, что знаю о них, об их времени, о том, как они понимали жизнь. Именно сознание своего долга сделало из них настоящих людей, тогда как мы не нашли ничего лучшего, как избавиться от всяких обязанностей. Мы, как животные, — едим и ни о чем не думаем. У нас больше нет долга, нет цели в жизни. Жизнь нам кажется бессмысленной, наши поступки — никому не нужными, мы бродим по земле, тяготясь сами собой. В работе, которая нам надоела, мы не находим радости, нет ее и в дружбе с соседями; нас уже не радует беседа с друзьями, подрастающие дети, плодоносящая земля. Это признак того, что нам нужны новые задачи, цель в жизни. Мы живем и работаем уныло, по необходимости, для того, чтобы не дать пламени угаснуть в ожидании лучших времен. Жизнь вернется и возвратит нам радость, когда мы поймем, что нам нужно делать».

«Прав он или ошибается, сосед Бен-Юб? Время покажет», — думали крестьяне в этот тихий вечер.

Прошло несколько дней. Не в силах дольше ждать, Исса, Бу-Шанак, Мхамед и Наджжар отправились вместе к Бен-Юбу.

— Укажи хотя бы одну из тех новых задач, о которых ты так много говорил нам, — попросили они.

— Ну что ж. Возьмем такой пример. Большинство наших крестьян делает борозды в дюйм глубиной. Отныне надо будет пахать землю глубиной в локоть.

Бен-Юб обвел взглядом четверых мужчин.

— Понимаете ли вы теперь?

— Говори, говори! А еще что? — спросил Мхамед.

— Это все.

— А! — протянул Мхамед.

А Бу-Шанак заметил:

— Я с тобой согласен.

— А я говорю, чтобы все слышали и знали, — заявил Бен-Юб.

— Значит, нам надо делать борозды глубиной в локоть?

— Да, глубиной в локоть.

— Для этого нужны новые люди, — заметил опять Бу-Шанак.

— Действительно, только новые люди поймут это, — согласился Наджжар.

— А разве у нас есть новые люди? Скажи, есть ли они? — опросил Исса, не проронивший до сих пор ни слова.

— Возможно, что их нет… — проговорил Бен-Юб. — А возможно, они и есть. Хорошо ли ты посмотрел вокруг себя?

— Посмотрел ли я вокруг себя?

— Заглянем в самих себя, посмотрим вокруг. И, без сомнения, найдем людей, которые удивят мир и нас с вами.

Бен-Юб подумал немного и прибавил:

— Вот почему я говорю: давайте делать борозды в локоть глубиной.

Тут заговорил Бу-Шанак.

— В нашей жизни с каждым днем все больше всяких необычных событий. Мы — свидетели новой эпохи. И не только свидетели, мы, конечно, и сами причастны к этим событиям. Мы и… словом, весь мир; если хорошенько подумать, это одно и то же.

— Человек нашего времени думает гораздо больше, чем он может высказать, — заметил Мхамед. — Алжирец много думает в наши дни. Но что получится из всего этого? Надеюсь, ничего плохого.

— Хорошее, только хорошее, сосед Мхамед! Поверь мне, — ответил Бен-Юб.

— Огромная душа нашей страны всколыхнулась, — сказал Мхамед.

— Нет другой такой страны, как наша.

Тело Ба Дедуша покачивалось взад и вперед. Молодой феллах ничего не ответил.

— Ступай куда хочешь. Когда найдешь такую страну, как наша, ты мне об этом скажешь… Не думаю, чтобы нашлась такая страна…

Кругом была горная местность — голые камни; камни и ветер. Августовское солнце оттачивало свои лучи о беловатую поверхность скал.

Хашими что-то пробурчал. Хриплый звук замер в его горле.

И это было все.

Ба Дедуш, сидевший на камне, похожем на мешок зерна, выпрямился. Хашими смотрел на него: старик был высок ростом, опален солнцем.

— Нет страны, которую можно было бы сравнить с нашей.

Молодой феллах неожиданно воскликнул:

— Ба Дедуш! — Он казался возбужденным. — Я готов согласиться с тобой. Почему бы и нет? Но, значит, ты бывал в других странах?

— И увидел, что ни одна страна не сравнится с нашей? Нет, я нигде не был. И все же знаю: нет ни одной страны, похожей на нашу.

И старик и юноша спрятались от солнца в тени каменной глыбы. Белая с одной стороны, черная с другой, она, казалось, стояла на часах при дороге. Ветер дул с гор, высившихся на горизонте. Оба собеседника жадно осматривали камни, деревню, прилепившуюся у их ног, плоскогорье, испепеляемое солнцем над их головой.

Хашими улыбнулся.

Однако его лицо сохраняло юношескую серьезность.

— Люди, побывавшие во всех странах, говорили мне: нет ни одной страны, которая могла бы сравниться с нашей, — сказал старик.

Молодой феллах показал два ряда ровных мелких зубов. Лучи солнца обжигали, как негашеная известь. От зноя во рту появился привкус перегретого воздуха и камня.

— Нет ни одной такой страны, как наша, — опять проговорил Ба Дедуш.

Они вдыхали запах тмина, приносимый ветром. И все тот же запах камня.

— Так это правда, Ба Дедуш?

Младший из двух собеседников задал этот вопрос старшему.

У Хашими было темное лицо, у Ба Дедуша еще темнее. Ба Дедуш был почти черным. Лицо молодого феллаха казалось чуть ли не белым по сравнению с ним. Да и черты у него были мягче.

— Бывал ли ты в других странах, Ба Дедуш?