Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 22)

Вскоре улицы опустели. Омар мчался по обезлюдевшему городу. Изредка ему встречался полицейский или бездомная собака. Какая пустота! Жизнь отхлынула от Тлемсена, которым завладело палящее солнце. И вдруг город как бы отодвинулся на тысячелетия назад; его проспекты превратились в стародавние дороги, широкие и тихие, где навеки замерли все звуки; здания стали храмами позабытого культа, а беспредельное молчание — суровым спокойствием смерти, воцарившейся среди яркого дня. Жизнь города продолжалась, но жили в нем одни лишь камни.

После первых минут паники Омару почудилось что-то зловещее в этой напряженной тишине, в этом кратковременном одиночестве. Среди странного успокоения вдруг возникло ощущение опасности.

Омар все более убеждался, что ему никогда не добраться до Большого дома, что он без конца будет бежать по этому городу, постепенно превращавшемуся в заклятое место. Что-то ужасное произойдет с ним до прихода домой. Опасность, подобно огромной тяжелой туче, надвинулась на дома и сады. Мальчик бежал, задыхаясь; какая-то гигантская тень следовала за ним большими, резкими, неровными скачками. Омар чувствовал ее у себя за спиной. Вот она, беда, которую накликала на них сирена.

Опрометью ворвавшись в Большой дом, Омар повалился ничком у ног матери и разразился наконец рыданиями. Он весь дрожал. Айни взяла его на руки и прижала к себе. Возбуждение мальчика сразу улеглось. Его охватило чувство блаженной пустоты, то самое чувство, которое он недавно испытал. Омар прислушался к быстрому биению своего сердца. Глаза его понемногу раскрылись. Перед ним была удивительная страна. Он словно пробудился от сна! Ничто теперь не имело значения. Весь мир изменился, разодранный ревом безликого чудовища.

— Это светопреставление! Светопреставление!

С горячностью произнеся эти слова, женщина, разговаривавшая с Айни, прибавила:

— Ведь сказано: в четырнадцатом веке не жди спасения. А разве теперь не четырнадцатый век[7]?

— Да, четырнадцатый, — подтвердила старая Айша.

— И что же, значит, все умрут?

— Все, женщина.

— И мы тоже?

— Судный день наступил.

Женщины умолкли. Некоторые из них подняли глаза к небу. Вдруг раздался дикий вопль. Посреди двора рухнула на землю Аттика.

Все засуетились вокруг нее. Женщины пытались поднять припадочную, успокоить ее; она яростно отбивалась, тяжело дыша; на губах у нее появилась пена.

— Четырнадцатый век! Сатана! Сатана! — изрекала она хрипло.

Ее перенесли домой, и она тут же успокоилась. У Аттики часто бывали припадки; она быстро оправлялась после них и ничего не помнила. Болтала с соседками и даже казалась веселее прежнего.

Разговор женщин возобновился.

— Это знамение войны.

— Ясное дело!

— Что? Припадок Аттики? Никакое это не знамение.

— Как сказать!

— Да полно! Что попусту болтать. Такая она всегда, Аттика; мы ее давно знаем. Почему вы считаете, что ее припадок — знамение?

— Тише! Тише!

Мужские голоса раздались на улице, совсем близко от дома. Один из них, низкий и серьезный, очевидно, принадлежал пожилому человеку. Женщины узнали голос Си Салаха.

— Разойдитесь по домам. То, что случилось, вас не касается.

Другой мужчина возразил:

— Однако объявлена война. Это не шутка!

— Настал последний час, — сказал кто-то.

— Да, это война, не скажешь, что нет.

Разговор продолжался, в голосах чувствовалась еще бо́льшая подавленность.

— В наши дни люди потеряли веру. Люди потеряли веру, вот в чем несчастье!

— Да, это несчастье!

— Бог готовится призвать нас на страшный суд.

Си Салах проговорил тихо и степенно:

— Ну, а теперь возвращайтесь домой. Люди, находящиеся у власти, знают, что делать.

— Дай-то бог, чтобы ты был прав. Но мы в этом не вполне уверены.

— Да нет же! Все беды свалятся на нас; нам придется все расхлебывать.

— Займемся своими делами. Работы нам хватит до конца наших дней. Пусть нас оставят в покое!

В Большом доме Аттика, возбужденная и торжествующая, вышла из своей комнаты, крича во всю глотку:

— Светопреставление!

Повергнутые в ужас ее пророчеством, женщины повторяли хором:

— Через сорок дней.

Размахивая руками, Аттика стала вопить истошным голосом. Дочери одержимой прибежали и увели ее домой. С ней случилось два припадка за один день; этого еще никогда не бывало.

В сумерки Омар отправился за хлебом в пекарню.

Он всегда делал это с удовольствием. Обыкновенно мальчик ворчал, когда его куда-нибудь посылали, и даже старался увильнуть от поручения, каждый раз прибегая к одной и той же отговорке:

— Почему все я да я? Будто кроме меня никого нет! А Ауиша, а Марьям?

Насколько он старался уклониться от других повинностей, настолько эта ему нравилась.

В пекарне Омар всегда любовался хлебами, разложенными на полу на деревянных щитах и металлических противнях. Их сажал в печь совершенно черный пекарь, голова и плечи которого выступали из ямы в глубине помещения. Стоя перед раскаленной печью, он без устали орудовал длинной деревянной лопатой. Он то вдвигал ее с тестом, то вынимал пустую. В глубоком чреве печи тесто светилось тусклой белизной, а из погруженных во мрак закоулков доносился запах свежеиспеченного хлеба.

Омар стоял, как зачарованный, перед этой картиной, она никогда ему не надоедала, в ней было что-то ободряющее, значительное.

Он с удовольствием шел домой с еще не остывшим хрустящим хлебом в руках. По дороге он нащупывал неровности, крошечные потемневшие выступы и, отломив, клал их в рот; они хрустели у него на зубах. Мальчик никогда не возвращался с надкусанным хлебом, иначе он заслужил бы трепку. Каким удовольствием было нести эту чудесную ковригу. Омар прижимал ее к груди, а она согревала его, распространяя аппетитный запах.

Город снова кишел, как муравейник. Можно было подумать, что все жители Тлемсена условились встретиться на улицах, так много там было народу.

После недавнего безлюдья все ожило. Мужчины, женщины и дети медленно двигались куда-то, позабыв о недавнем страхе. Золотые сентябрьские сумерки придавали какую-то торжественность окружающему. Всех сближало ощущение бытия, утраченное и неожиданно вновь обретенное. Еще вчера все это могло показаться нелепым. Жители города вышли из дому как бы по взаимному уговору. Казалось, что они хотят сказать друг другу нечто чрезвычайно важное. Но они напрасно ждали, чтобы кто-нибудь взял слово. Этого, естественно, не случилось. Что хотела сказать столь внушительная людская масса? Почему она собралась? Чтобы протестовать против войны? Но почему же, почему в таком случае люди молчали? Они шли медленно, с поднятыми головами, уверенные в себе и в том, что они несут с собой, еще неловкие, но могущественные и суровые. Их всячески отучали думать; теперь же их собственная судьба предстала перед ними, зловещая, непонятная, упрямая. И все эти мужчины и женщины поняли, что они обездолены. До сих пор они не заглядывали себе в душу, оставляли ее в покое. Но несчастье грубо обрушилось на них, и они пробудились. И многие почувствовали себя живыми! Хотя у них еще сохранялся привкус горечи, люди уже начинали смеяться, видя, что они все вместе.

Встретив эту почти радостную толпу, Омар позабыл о хлебе. Бурный поток подхватил его. Он нисколько не испугался, хотя оказался далеко от дома, и пробрался в самую середину толпы. Несмотря на свой маленький рост и детскую слабость, он смело отдался во власть течению, которое куда-то понесло его.

Теперь он уже не был ребенком. Он становился частицей этой огромной силы — воли людей, восставших против собственного уничтожения. Со всех улиц людской поток устремлялся на площадь Мэрии. Здесь-то и собрались жители города. Нескончаемо, глухо стучали по мостовой шаги десятков тысяч людей. Голоса, сливаясь, напоминали шум далекого завода, пущенного на полный ход. Свет в городе еще не был включен, и сгущавшаяся темнота окутывала идущих. Лица уже не были видны. Все шли плечом к плечу. Знакомые узнавали друг друга по голосам, перекликались через головы соседей.

— Криму, ты здесь?

— Да, и ты с нами?

— Я тоже.

— Значит, война? Так, что ли?

— Да, война.

Другие тоже вступали в разговор.

— Война, Кадир. Что ты будешь делать, незаконнорожденный сын своей матери?

— Гм, то же, что и другие. Пойду на фронт.

— Винтовку-то, по крайней мере, умеешь держать? Что же ты будешь делать с винтовкой, если тебе ее дадут?

— Тебя позову, чтоб показал.

Двое французов разговаривали рядом с Омаром.