Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 23)
— Они нас поймали на удочку, свиньи этакие, со своей войной.
— Сколько раз я говорил: все их клятвы о том, что войны не будет, — сплошная ложь. Нам правильно говорили насчет мюнхенского сговора…
— Придется самим выкручиваться. Теперь их война вот где у нас сидит.
Уличные фонари еще не горели, и это тоже, очевидно, имело скрытый смысл. Теперь ни с того ни с сего стали придавать значение решительно всему: слову, брошенному на ветер, фонарям, которые не зажигались, неровному движению людской массы… Вот почему, когда улицы внезапно осветились, у всех вырвался вздох облегчения; с людей была снята огромная тяжесть: свет в городе был включен в обычный час.
В конце концов жители города почувствовали себя как на празднике: в самом воздухе было нечто пьянящее, возбуждающее. Никто не мог устоять на месте; казалось, сильный порыв ветра вздымает волны этого людского моря. Слышался громкий смех, говор.
Омар поздно вернулся домой. Увидя его, мать спросила изменившимся голосом:
— Где же хлеб, за которым тебя послали?
Ай-ай! Он совершенно о нем забыл. «Я потерял голову, — подумал мальчик. — Опять начнется та же музыка: крики, ругань, пинки».
Мать была вне себя от ярости:
— Скажи, по крайней мере, где ты был? Шляешься до сих пор по улицам, а мы жди тебя? Убить мало этого бродячего пса! Сейчас же отправляйся за хлебом. Если не принесешь его, можешь не возвращаться.
— Но ведь война, мать!
— Ну и что же? Из-за войны мы не должны есть?
Омар не то хотел сказать. Она не поняла. Ему никак не удавалось выразить свою мысль.
— Но ведь война же, война!
Он не находил ничего другого.
— Ты что, спятил? Ну да, война.
Соседки болтали, несмотря на поздний час.
Пока во Франции люди ходили на балы да думали только о нарядах, говорили они, немец вооружался. И вот результат.
— Какое несчастье. Бедная Франция!
— Она этого не заслужила.
Омар бегом отправился в хлебопекарню по лабиринту темных уличек. Закрыта! Было уже, по крайней мере, девять часов вечера. Он знал, где живет хозяин пекарни: в конце глухого тупика. Но мальчик ни за что бы не отважился идти туда один даже под страхом смерти. Он встал на углу в надежде, что какой-нибудь прохожий согласится его проводить. Никого не было. Дрожащим голосом он звал людей, проходивших в отдалении, и плакал от отчаяния. Найдется ли кто-нибудь, кто проводит его к булочнику? Наконец какой-то старик взял его за руку и довел до дома с квадратной дверью.
Омару пришлось долго и громко стучать, прежде чем ему открыли.
— Кто там? — ворчливо спросил голос из-за двери.
— Это я, Омар.
Хозяин разразился бранью.
— Вот когда ты являешься за хлебом, бездельник? Да еще ко мне на дом? Ступай ко всем чертям! Придешь завтра в пекарню.
Мальчик принялся жалобно ныть, чтобы смягчить Каддура. Но тот был непреклонен и собирался уже захлопнуть тяжелую дверь перед самым его носом. Однако Омар помешал ему. Он уперся в нее всем телом и заплакал неподдельными слезами.
— Дядя Каддур, да сохранит тебя Аллах! Дай мне хлеба. Господь озолотит тебя. Он приведет тебя в Мекку!
Чудовище! Он склонился к мольбам мальчика нескоро и неохотно, когда тот, устав заклинать его, потерял уже всякую надежду, что хозяин пекарни когда-нибудь вылезет из своего черного логова.
Прижимая хлеб к груди обеими руками, мальчик быстро шел домой. Безлюдные улички приняли свой обычный ночной вид. Впрочем, Омар не слишком торопился, так как не испытывал больше ни малейшей тревоги. Он прислушивался к тишине, которая окружала его, словно спокойная, тихая вода. Чувство безопасности овладело им. Он вновь попал в дружественный мир. Извиваясь, переулки бесконечно тянулись один за другим. Электрические фонари прокладывали в ночной темноте широкие прогалины света. Их лучам преграждали путь расположенные вкривь и вкось дома, и это чередование ярких и темных пятен было похоже на какую-то таинственную, запутанную игру. Сердце Омара дрогнуло. От радости? Трудно было сказать. И все же именно радость наполняла его сердце, светлыми волнами приливая к нему. Откуда взялось это ощущение счастья, внезапно ожившее в нем? Война. Омар вновь представил себе людскую массу, всеми силами души жаждавшую света среди наступавшей темноты. Какое огромное облегчение испытали люди, когда площадь вдруг озарилась. Война… Он не знал, что это такое. Война… и еще что-то другое вызывало в нем тайную радость. Омар отдался приливу неясных ощущений, которые влекли его к берегам неведомой страны. Его мысли все еще были прикованы к тому необычному, что он увидел сегодня в городе. Вдруг его охватило странное чувство — будто он повзрослел с тех пор, как раздался вой сирены. Зная, что он еще ребенок, Омар понимал вместе с тем, что значит быть мужчиной. Но это неожиданное проникновение в то, чем он станет впоследствии, быстро исчезло. Взгляд мальчика вновь оказался ограниченным его детским кругозором. Ему больше и в голову не приходило мысленно заглянуть в будущее, покрытое мраком, сквозь который ничто не могло проникнуть.
Подойдя к широко открытой двери Большого дома, Омар крикнул во все горло:
— Ауиша! Ауиша!
Глубокая пасть дома, погруженного в непроницаемую тьму, поглотила его призыв.
— Ауиша! — закричал он снова. — Иди сюда, ко мне!
Прошло несколько секунд, и мальчик услышал приглушенное шлепанье босых ног по плиточному полу.
— Входи! — сказала старшая сестра, остановившись на другом конце коридора.
— Дурища! Не слышишь, что ли, когда тебя зовут?
— А сам-то кричит: «Сестричка! Миленькая!» Прикажешь вести тебя за ручку?
— Замолчи, дура.
В темноте раздался смех, дразнящий, как блуждающий огонек. Ауиша насмехалась:
— Взгляните на него, да он научился командовать. Настоящий мужчина!
Войдя в дом, Омар почувствовал себя увереннее: из освещенных комнат доносились звуки жизни, наполнявшей Большой дом на грани ночи. Резким, неожиданным движением мальчик толкнул сестру, и она отлетела на середину двора… Затем опрометью бросился по направлению к их комнате. Он приподнял занавеску, повешенную у входа, и протянул хлеб матери.
— Выродок! — сказала Айни.
Он улыбнулся, почувствовав скрытую за бранью нежность.
Вместе со всеми Омар присел на корточки возле круглого низкого стола и стал наблюдать за матерью, которая разламывала хлеб о колено.
ПОЖАР
роман
ПРОЛОГ
Дойдя до Дома света, начинаешь карабкаться по каменистым склонам, открытым всем ветрам. Ноги скользят о стебли дисса и спотыкаются о мастиковые деревья. Вот и южная крепостная стена Мансуры — от нее сохранились лишь развалины нескольких башен; здесь проходит неровная дорога, по которой обычно едут на осликах люди из племени Бану-Урнид. Пустынно кругом; неясный шум доносится из долины. Но стоит добраться до возвышенности Аттар, как взору открываются широкие просторы. Над окружающими хребтами, на востоке, высится огромная коническая вершина Шарф-аль-Гураб; на севере, за дорогой, ведущей в Оран, и железнодорожным полотном, тянутся виноградники и пшеничные поля деревень Сафсаф, Ханнайя и Айн-аль-Хутт. Вдали непрерывной волнистой линией вырисовываются горы Трара, голубые и легкие, служащие преградой между Средиземным морем и внутренней частью страны. А поближе видны долины Имама, Аль-Кифан и Бреа. От самого горизонта бегут зеленые волны посевов и кончаются здесь, в предгорьях Бни-Бублена. Им на смену приходит пустынная местность, покрытая печальными холмами.
Человека охватывает тоскливое чувство, подсказывающее ему, что он перешел рубеж и что впереди — глушь и дичь. Он идет теперь по бесплодным землям, где ветер с сухим шелестом теребит колючие веера карликовых пальм, а кусты цветущего дрока кажутся издали светящимися. На севере вспаханное и засеянное плато Ас-Сатх вскоре уступает натиску дикой природы. К нему-то и примыкает та часть Бни-Бублена, которая зовется Нижний Бни-Бублен. Здесь, на грани годных для обработки земель, живут феллахи, обосновавшиеся в горах и как бы отрезанные от мира. Однако в каких-нибудь трех километрах отсюда находится Тлемсен.
Жизнь феллахов проходит в поденной работе на полях и пастбищах колонистов. Эта работа настолько архаична, а люди с виду так просты, что их можно принять за выходцев с какого-нибудь забытого богом материка. Там наверху иссушенная земля, затертая со всех сторон скалами, едва поддается усилиям человека; в нее с трудом врезается коготь древней сохи.
Феллахи часто голодают. По ночам, когда их лачуги погружаются во мрак, вокруг начинают рыскать и жалобно выть шакалы. Но иногда как бы проглянет луч солнца, оживляя ненадолго суровый облик гор. Это бывает, когда неожиданно повстречаешь шумную ватагу истощенных, оборванных ребятишек, весело резвящихся среди придорожной грязи и пыли.
Цивилизации словно не существовало. То, что считается цивилизацией, — самообман. Здесь, в горах, удел людей — нищета. Призраки Абд-эль-Кадира[8] и его воинов бродят по этим неотомщенным землям. Рядом с внушительными поместьями задыхаются черные хижины феллахов. И если подумать о будущем…
Но пока еще только 1939 год. Лето 1939 года.
Омар встретил здесь детей, еще более жалких, чем он, детей, напоминавших собою кузнечиков: настолько они были тщедушны и узки в плечах. На них ничего не было, кроме лохмотьев да башмаков из бараньей кожи с ремешками из альфы. А чаще всего ходили босые. Своими большими зеленовато-карими глазами они с любопытством смотрели на бесплодные земли, отданные в их распоряжение. Присущая им забавная серьезность поразила Омара: их игры не походили на обычные игры детей из Тлемсена; единственными их друзьями были животные. Они отличались замкнутостью и умели молчать, пренебрежительно взирая на все чужое, не принадлежащее к деревне.