Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 15)

– Чичи, она![69] Дождь.

– Мам, – попыталась оправдаться я. – Ты же сама говорила, что нам нужен уголь.

– Чимука, беги скорей в спальню и принеси сухие носки! – крикнула мама.

Из спальни вышел сонный Али. Он весь провонял табаком. Я молча подняла на него заплаканные глаза. Кинув взгляд на затухающую жаровню, брат лениво зевнул.

– Чимука, поспеши! – повторила мама.

Порывшись в вещах, я нашла только дырявые носки большого размера, но мама схватила их и натянула на ножки Куфе – они уже заледенели, а кожа сморщилась от воды. Через час у Куфе потекли сопли, начался лающий кашель и поднялась температура. Куфе задыхался, судорожно хватал ртом воздух и плакал. Так он промаялся всю ночь, заснув лишь под утро.

Когда мама вскинулась, чтобы проверить сына, то подумала, что он умер, и закричала:

– Куфе! Куфекиса!

Куфе открыл глаза, увидел, как танцуют под солнцем пылинки в воздухе, и улыбнулся.

– Акака мванангу[70], – дрогнувшим голосом сказала мама. Она всегда так нас называла в дни болезни. Я уже была на грани отчаянья, смотрела на братика, не в силах ему помочь, и грызла ногти. Пока бессовестный Али дрых без задних ног, мама посадила Куфе в слинг из синего читенге с логотипом ДМД, и мы отправились в больницу.

Куфе уже прилично подрос, и его ноги долговязо свисали из читенге, мешая маме идти.

Мне показалось, что на улице как-то мало народу, и я спросила маму:

– А куда все подевались?

– В каком смысле?

– Ну, почти никого нет… – Я кивнула перед собой.

– Чимука, я не знаю. Поспешим, нам нужно успеть на автобус.

Странно, но ведь и машин почти не было, улицы как будто вымерли. Нам встретился лишь одинокий велосипедист, который притормозил и поинтересовался, куда это мы собрались.

– Нам надо в больницу. А что, автобусы не ходят? – спросила мама.

– Мадам, вам бы лучше вернуться домой. В стране военные пытаются захватить власть. – Мы подождали хоть каких-то ещё подробностей, но дяденька просто повторил: – Отправляйтесь домой, так целее будете.

– Нет, я должна показать сына врачу, – упорствовала мама. – За её спиной, нарушая мертвенную тишину, сипел Куфе.

– Какая больница? Сейчас никому нет дела до этого, – сказал незнакомец.

Лицо у мамы сделалось ещё упрямей. Поправив читенге и подтянув Куфе повыше, она взяла меня за руку и потащила к остановке. Но автобусы не ходили, и пришлось идти пешком.

Первый человек, которого мы увидели на территории больницы, был сумасшедший. Он махал руками и кричал: «Они захватили власть, они захватили власть!»

Остановив какую-то женщину, мама спросила:

– Что случилось?

– Они захватили власть, – встрянул сумасшедший.

Женщина нервно рассмеялась и повторила за сумасшедшим:

– Они захватили власть.

В приёмном покое больницы все столпились у телевизора и слушали прямое включение президента. Всё же военный переворот не удался, всё обошлось. Президент выступал на фоне какого-то унылого здания: за спиной его серой массой выстроились чиновники, среди которых ярким пятном выделялась женщина с короткой стильной причёской, в ярком читенге цвета авокадо и с губами, накрашенными пунцовой помадой. Как всегда, президент выглядел безукоризненно: идеальный чёрный костюм, белая рубашка и синий клетчатый галстук. «Нельзя решать проблемы кровопролитием, – немного гнусавя, говорил президент. – Ведь у нас демократия, надо уметь договариваться. Да, конечно, мы готовы идти на уступки, но не до такой же степени…»

Пока мама носилась по кабинетам в поисках врача, остальные мамочки успели провести с ней политинформацию.

Утром двадцать восьмого октября 1997 года бывший капитан замбийской армии Стивен Лунгу попытался захватить власть и свергнуть правительство ДМД.

Все мамочки сошлись во мнении, что нехорошо совершать военные перевороты и что ни один порядочный замбиец не станет поддерживать такие действия. Ведь президент Чилуба вытащил страну из нищеты, а теперь ещё спас всех нас от гражданской войны. Он построил множество больниц, и теперь не нужно ждать по многу часов, чтобы тебе оказали медицинскую помощь. Ну да, ну да: волшебник Эф Ти Джей[71] сделал так, чтобы всем хватало хлеба с маслом, и много чего ещё в придачу. Везде пустили автобусы, сделали экономику свободной, всё прекрасно – зашибись.

Одна пожилая женщина послушала такое, да как начала возмущаться:

– Да что вы такое говорите? Тут не дозовёшься ни врачей, ни медсестёр. Глядишь, какой-нибудь ребёнок умрёт, не получив помощи!

А вторая тётенька и говорит:

– Просто вы-то сами жили при Каунде, а теперь катите бочку на нынешнего президента.

Тут поднялся гвалт, все начали спорить, а дети заплакали. По телевизору шёл повтор эпизода про путчистов, пытавшихся захватить телевидение, но кто-то приглушил звук, чтобы не мешать разгоревшемуся спору. Я пошла искать маму.

Я нашла её по голосу. Она стояла возле стойки администратора и пыталась докричаться хоть до кого-то. Куфе лежал у неё на руках тряпичной куклой, не издавая ни единого звука. Мне стало страшно. Он просто спит, – подумала я. Мама опустилась на стул, а я присела на корточки, обхватив её ноги. Мы долго так сидели и ждали. Потом неведомо откуда появилось сразу несколько врачей и медсестёр, увлечённо обсуждавших политические события.

Один из врачей спросил маму:

– Ну, что у вас?

– Ати.

Медсёстры резко обернулись, регистраторша на секунду оторвалась от писанины и снова вернулась к своему занятию.

– Он умер. Вы что, оглохли? Мой сын умер! Он умер! – выкрикнула мама и снова замкнулась в себе.

– О… – неопределённо промычал кто-то.

– Мадам, что вы кричите? Не мы же его убили, – сказала врачиха. Регистраторша подошла к маме, глянула на Куфе, черкнула что-то на бланке и передала его маме.

– Вот, держите. На перекрёстке – отделение полиции. Оставьте квиток у них и возвращайтесь сюда.

Мама взяла листок, подняла глаза на регистраторшу и сказала тусклым голосом:

– Спасибо.

По дороге в полицейский участок и обратно мы не проронили ни слова.

Похороны Куфе были совсем не такие, как у Тате, и мы уложились в один день. Мы похоронили его на кладбище Нгверере на окраине Лусаки. Никто не рыдал, не убивался, не говорил прощальных речей. Никакой кавалькады машин и белого лакированного гроба, ни одного скорбящего родственника, никаких поминок под зелёным навесом. Мы просто опустили нашего маленького Куфе в землю и отправились отсыпаться. Вскоре на его могилке появилась маленькая скромная табличка: «Куфекиса Чеело Мвия. Родился двадцать седьмого сентября 1993 года, умер двадцать восьмого октября 1997 года». Какая-то добрая душа оставила на могилке маленькое белое блюдце и зелёную металлическую кружку с покоцанными краями. И на этом всё.

Мамина печаль теперь была совсем иного свойства. В ней появилась не просто отрешённость, а полное безразличие ко всему окружающему. Прошло уже несколько месяцев, но состояние мамы не улучшалось. Бывало, смотрит на нас с Али, как будто не узнаёт, а потом спрашивает – куда подевался её Куфе. Мы испуганно молчим, а мама всё крутит головой, ищет своего сыночка. Иногда она вообще не поднималась с постели, сидела и раскачивалась как безумная или вторила пению птиц, а потом заливалась слезами. Мама больше не будила меня по утрам, не гнала в школу, перестала ходить в церковь. Мы старались не говорить про Куфе, а без его плача и смешного лепета дом опустел. Я и сама не догадывалась, как сильно его любила.

Глава 11

Я прекрасно помнила, как вела себя мама после смерти Тате.

Она старалась, чтобы всё было как прежде, надеялась, что своими песнями и стремлением к чистоте и порядку склеит нашу разбитую жизнь. Это было и хорошо, и плохо одновременно: ведь сколько мы ни старались, жизнь вокруг нас всё равно поменялась. Ничего не было как прежде. Мама вставала по утрам, начинала уборку, но дом опустел, убирать было нечего. Она много времени проводила на кухне, хотя готовить было не из чего, а потом и не на чем (когда мы остались без плиты). Что бы ни происходило, мама постоянно пела свой любимый гимн «С тобой у креста».

Сначала я полагала, что она старается ради нас. Чтобы мы не тосковали по прежней жизни. Чтобы я не хмурилась, а Куфе не плакал. Чтобы Али не бунтовал, не прогуливал школу. Но одна неделя сменяла другую, вся эта игра была важна скорее для неё самой. Маме было необходимо проснуться утром с петухами, раскрыть створки окна, отодвинуть занавески и впустить в комнату солнце. В нашем крошечном домике в Матеро она убиралась аж два раза в день, словно этим можно побороть убожество. И к чему был этот самообман с отдёргиванием занавесок, если солнце само палило через дырявую крышу? Сколько ни надевай маску благодушия, как можно было не замечать, что Али прогуливает школу, а Куфе совсем отощал и обескровел? Мама повесила на стену папин портрет, но на фоне неоштукатуренных стен лаковая рамка смотрелась нелепо, а само фото так покоробилось от влаги, что папина улыбка превратилась в ухмылку. По утрам я открывала глаза, видела эту ухмылку, и мне хотелось заорать и сорвать фото вместе с рамкой.

Кроме того, мама уже не выглядела тем, кем хотела казаться. Да, она общалась с соседками, слушала их сплетни, улыбалась, но стала худой как щепка. Если Куфе тошнило, она расковыривала кожу вокруг ногтей, но, перехватив мой взгляд, говорила: «Всё будет хорошо, Чимука, всё обязательно наладится».