Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 14)

– Но как же так, муламу?[63] Вы же всё у меня забрали. Чем я буду кормить ваших детей? – спросила наконец мама.

– Наших детей? Наших? Скорми им тело моего брата! – прошипела тётушка. – Изумлённо выдохнув, толпа повернулась к маме, а тётушка повалилась на землю и начала лить крокодиловы слёзы.

– Пошли скорее, – сказала мама и потащила нас к раздвижным дверям банка.

Получив очередной отказ, мы отправились домой. Сосущий под ложечкой голод только подстёгивал мой гнев на тётушку Грейс. Я злилась на маму за её неумение дать отпор и на папу тоже – за то, что он умер, оставив нас на произвол судьбы. Я представляла себе, как тётушка Грейс, получив в банке толстую пачку квач[64], отправляется в «Тонтос»[65], где покупает навынос красно-жёлтую картонку с жареным картофелем и ломтиками курятины.

Мама вспомнила про банк и пособие, лишь когда появилась миссис Мвиинга, а когда та ушла, мама сказала, что дом слишком большой и нам придётся переехать. В каком-то смысле она была права. Раньше гостиная была заставлена пусть старой, но мебелью, а в спальне стоял шкаф с вещами. Но теперь по дому гулял ветер и везде мне мерещился папа. Стоило закрыть глаза, и я видела, как он сидит в своём любимом кресле перед телевизором, слушает вечерние новости, а потом рассказывает нам сказку.

Мы переехали в тот же самый вечер. Бана Муленга одолжила маме денег, попросив вернуть их сразу же, как мы устроимся на новом месте. Свернув банкноты в трубочку, мама засунула их в бюстгалтер. Нам хватило часа на сборы, и все вещи легко уместились в фургончике Баши Муленги, ещё и нам самим места хватило. Бана Муленга решила нас проводить, устроившись рядом с мужем. Нам предстояло переехать в район Матеро.

Свернув с основной трассы, машина тряслась по разбитой местной дороге с вывороченными кусками асфальта, похожими на уродливые муравейники. В конце улицы показался большой двор с четырьмя домиками, и мама объяснила, что наш – дальний.

Пока мы разгружали вещи и заносили их внутрь, народ с интересом рассматривал нас и обсуждал вслух новых жильцов. Мне понадобилось срочно забежать в туалет. Выгребная яма кишела личинками: в тусклом свете лампы они казались синими, а не белыми, и это было мерзко, потому что для меня синий цвет являлся цветом неба. Где-то плакал младенец, с тихим кудахтаньем по двору бродили куры, в одном из домов грохотала музыка, и повсюду царила беспорядочная атмосфера базара. Баши Муленга ждал в машине, не выключая мотора, а Бана Муленга пошла поглядеть на наш домик, который оказался очень тесным.

– Ну, вот мы и дома, – сказала наконец мама. Я огляделась. Под ногами скрипел щелястый пол, и в комнату легко заползали сонмы муравьёв. Грубые стены, низкий потолок. Мама попыталась навести уют, прикнопив к стенам кое-какие картинки, подмела пол и начала разбирать вещи. Скоро домик заполнился запахом нашей одежды, сделавшись почти родным. Спали мы на полу, расстелив старый матрас, – спасибо Бана Муленге, которая об этом позаботилась.

Хозяином дома был Деррик Мвапе, высокий грузный мужчина с пухлыми тёмно-алыми губами и карими глазами под тяжёлыми веками. Сквозь окна его кухни без стёкол и занавесок можно было увидеть небольшую настенную полочку, уставленную контейнерами с разноцветными пилюлями, которыми он часто закидывался, запивая их пивом. После этого губы его растягивались в блаженной улыбке, обнажая ряд мелких гнилых зубов, словно облепленных мухами. Жены у него не было, но был сын, тоже Деррик. Этот Деррик был даже старше меня, но именно он стал закадычным другом Али. По утрам мальчики исчезали в неизвестном направлении, возвращаясь ближе к ночи. Дом Дерриков был самым большим, располагался ближе всех к дороге, и по ночам туда захаживали женщины, уходя ранним утром, когда я начинала подметать двор. Деррик-старший был мне неприятен, так как чем-то походил на Бо Хамфри.

Меня перевели в другую школу, где я подружилась с Кили, полное имя – Кристин. Кили была плотно сбитой, небольшого роста, с выразительными тёмными глазами и тоненьким голоском. Ей бы ещё расти и расти, как другие девочки, но Кили почему-то не росла. Она была говорливой и много смеялась, даже несмотря на неприятности. После школы вместе с мамой она торговала древесным углём на базаре, и под ногти её вечно забивалась чёрная пыль. Я всегда могла прийти к их торговой точке, и Кили отсыпала мне некондицию для растопки печи.

Мама наша не завела себе подружек в Матеро, но была со всеми одинаково вежлива, и соседки делились с нами сахаром, помидорами, кукурузной мукой. Но потом им надоела эта благотворительность, и нам приходилось довольствоваться ншимой. Несколько раз к нам наведывалась Бана Муленга, привозила еду. Она всё время уговаривала маму стать торговкой.

– Ты можешь заняться салаулой[66], например, – говорила она, всё время переводя разговор на одну и ту же тему. В Лусаке действительно многие женщины торговали подержанными товарами.

– И что же мне продавать? – сердилась мама. – Уж не снять ли с детей последнюю одежду? – С грустным смешком она кивала в нашу сторону.

– Ну хорошо, пусть не салаула, пусть что-то другое. Ты можешь выращивать помидоры. Их всегда хорошо раскупают.

– Ну да, – рассеянно бормотала мама, уставившись куда-то вдаль.

– Или вообще любые овощи, они же быстро растут. – Мама упрямо молчала. – Послушай, Эмили, я не могу постоянно гоняться к тебе, мне надо и о своей семье подумать. – Испугавшись собственной бестактности, Бана Муленга прикусила язык. Вытерев руки о читенге, мама резко развернулась и зашла в дом, хлопнув дверью. Бана Муленга со вздохом посмотрела ей вслед, а потом уехала и больше не вернулась.

Однажды, во время очередной учительской забастовки, я вернулась домой раньше положенного и увидела маму, выходящую из дома Деррика Мвапе: внутри читенге, повязанного как поясная сумка, что-то позвякивало, как будто мама набрала пригоршню камешков. Меня она не заметила: кусая губы, она прошла мимо играющего во дворе Куфе и исчезла за дверями нашего дома. Через секунду на своей веранде показался Деррик-старший, чем-то очень довольный. Сплюнув на землю, он отхлебнул пива из бутылки, потом увидел меня и гаденько улыбнулся. В промежности его штанов темнело влажное пятно. Меня чуть не стошнило, и я отвернулась.

А ночью мне приснился Тате. Он спрашивал меня: «Почему вы живёте в этой убогой лачуге? Тут же всего две комнаты да маленькая кухонька». Тате сидел в своём любимом кресле, которое каким-то чудесным образом перекочевало сюда, в трущобы Матеро. Голос его звучал как бы издалека, хотя сам он был на расстоянии вытянутой руки. Али тоже был тут, спал в уголке, тихо посапывая. Мама стояла перед Тате, сцепив руки, с опущенной головой. Тате улыбнулся и сказал: «Собирайся, Эмили, поедем домой». – Потом он повернулся ко мне и произнёс: «Чимука, Чимука, Чимука». Я хотела рассказать Тате про разноцветные таблетки, что прятала мама в своём читенге, но вдруг проснулась. Надо мной нависло мамино исхудавшее лицо.

– Чимука, проснись! – повторила мама, тряся меня за плечо. – Пора собираться в школу.

Солнце ещё не встало, через открытую створку окна в комнату задувал прохладный ветерок. Рядом мирно спал Али. Я перевернулась на другой бок, натянув на себя одеяло. Всхрапнув во сне, Али зачмокал губами. Набравшись смелости, я спросила маму:

– А почему ты Али не разбудишь? – Но мама ничего не сказала, баюкая на руках Куфе. – Он, между прочим, курит со старшеклассниками и прогуливает школу, – продолжила я.

Всё, теперь она меня точно побьёт.

Куфе захныкал, и мама легонько погладила его по спине.

– Отчего бы тебе не устроить Али порку? – выкрикнула я.

Мама даже не рассердилась, просто посмотрела на меня и сказала:

– Я всё знаю.

После этого она перестала будить меня в школу, но я всё равно туда ходила, лишь бы не видеть её отрешённого лица, надеясь, что всё наладится. Иногда Али делал одолжение и тоже уходил учиться, хотя на самом деле он сворачивал совершенно в другую сторону и слонялся по улицам, пока голод или темнота не гнали его домой. Иногда за ним забегал Деррик-младший, и Али возвращался пропахший куревом. Мама словно не замечала его осоловелых глаз, не слышала, как заплетается у него язык. Она молча ставила перед ним еду, если таковая имелась, и уходила спать.

В День независимости[67] зарядил дождь. Мама как раз послала меня на рынок за овощами, и я разжилась у Кили углём. Я взяла с собой Куфе и попросила его идти ножками, потому что обе руки у меня были заняты. Дождь ещё только накрапывал, и даже светило солнце. Мой братик топал по лужам и лопотал: венфула иса-иса, а ребята постарше, что резвились вдоль дороги, подпевали: твангале му маинса. Куфе всё время поскальзывался, падал и снова поднимался, а его испачканную одежду стирал дождь. И вот так, играючи, мы потихоньку двигались к дому: пакет с углём я несла на голове, прикрыв его читенге.

Я думала, мама обрадуется, похвалит меня за старание, но она вся изошлась от волнения – стояла и мокла возле дверей, поджидая нас.

Подхватив Куфе на руки, она закричала:

– Васондока![68] Глупая девчонка! Он же заболеет, как ты могла такое допустить?

Она занесла сына в дом, на ходу срывая с него мокрую одежду. У Куфе стучали зубы от холода, но его это только смешило. Мама растёрла его полотенцем, а он продолжал лопотать: Венфула иса-иса, твангале на маинса. Дождь сильнее загрохотал по крыше, заглушая его детский голосок. Куфе указал пальчиком на таз, подставленный под дырку в крыше, и радостно заявил: