Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 13)
– И ты, и твои ленивые дети – это вы сожрали моего брата, сжили его со света ради его имущества. Ведьмы, ведьмы! – И она стала тыкать пальцем в нас и маму.
Придя в себя, мама поднялась и сказала на тонга:
– Знаешь, а ведь я никого не убивала. Но вот ты убила меня сегодня раз и навсегда.
Мама окинула взором двор. Кого тут только не было. На крик сбежались местные мальчишки, а потом их матери, что прятались за спинами своих мужей. Кузены Тате засуетились, собрали стулья под шатром и погрузили их в белый фургон «тойота». Так вот зачем он тут, так вот куда подевалась наша мебель. Али стоял со сжатыми кулаками, словно приготовившись к бою. Народ смотрел на весь этот ужас и тихо переговаривался. Лицо тётушки превратилось в ледяную глыбу. Метнувшись в дом, она стала выносить одеяла из родительской спальни. Её примеру последовали остальные родственнички. Эти стервятники вынесли всё подчистую: кухонные занавески, тарелки, наши школьные формы и даже матрас, на котором спали мы с мамой.
Толпа расступилась, пропуская выезжающий фургон. Мама издала горестный вопль. В голове моей прозвучал голос диктора: «Захват чужого имущества является преступлением». Фургон уехал вместе с родственничками, и люди стали расходиться.
Вечером Бана Муленга принесла нам толстое синее одеяло, велев маме запирать на ночь все двери. Во сне события этого дня повторились с ещё более ужасающими подробностями, а когда я проснулась утром, то снова убедилась в страшной реальности: дом наш был полностью разграблен.
Все выходные ушли на то, чтобы хоть как-то восстановить потерянное. Из церкви нам принесли старые футболки, обувь, покоцанные кастрюли и сковородки, ветхие одеяла. Дом превратился в настоящий склад из нужных и ненужных вещей: разномастные занавески, стулья, обитые воловьей кожей, кассетный магнитофон и яркие домашние половики. Али окончательно замкнулся в себе: сидел в уголке и крутил на шее папин галстук. Мама сказала, что в понедельник мы должны обязательно пойти в школу, потому что «жизнь продолжается». Али заартачился, а я не посмела перечить маме – так было её жалко.
Школа и впрямь отвлекала от грустных мыслей. Правда, мне вовсе не хотелось рассказывать про похороны отца и про то, что случилось после них, а у моих одноклассниц хватало такта не приставать ко мне с расспросами. Тяжелей всего приходилось на переменах, так как с собой у меня не было никакой еды. И тогда сердобольные Луиза с Таонгой делились со мной початком кукурузы или фриттером. Гуталин дома кончился, и я не могла отполировать туфли до прежнего блеска. Вазелин не помогал, потому что от него пыль налипала ещё сильнее. Дома я так старательно орудовала щёткой, что ободрала мыски на туфлях и стала ходить в школу в резиновых шлёпанцах. Форма моя приобрела неопрятный вид, и на меня стали косо смотреть.
Али сократил походы в школу до двух раз в неделю, но мама не доставала его расспросами. Жизнь наша становилась по-настоящему сиротской.
А тут ещё Бана Муленга, не знаю, какая собака её укусила. Она, конечно, была маминой подругой – вроде жалела нас, давала одежду, подкармливала. Но от характера не убежишь. Она стала попрекать нас, сплетничала с соседками про маму – мол, та считает ниже своего достоинства торговать на рынке. А Муленге с Бупе постоянно напоминала, что надо быть благодарными за сытую и счастливую жизнь, когда у других нет ни шиша.
Прихожане больше к нам не наведывались, помогли один раз, и на том спасибо. Мы продолжали ходить в церковь по субботам, даже Али не сопротивлялся, а мне там всегда нравилось. Но постепенно нас оттесняли на самые дальние скамейки к вонючим бомжам, хотя прежде мы сидели среди надушенных жён уважаемых людей.
Казалось, маме было всё равно, что мы живём в пустом доме без мебели. Она бродила как тень, напевая под нос молитвы, готовила непритязательную еду. Меня разбирала злость, но я терпела: я видела, как горе сломило её, как ссутулились её плечи, как стекает по её щеке слеза по время скудного ужина при свечах. Как зажёгся в её глазах упрямый огонёк, когда исхудавший Куфе орал на улице, требуя апельсин, который был у другого ребёнка, а у него не было. Мне стало стыдно ходить в школу и в церковь, но я не смела наглеть так, как Али, стараясь поддержать маму. Я вставала пораньше, чтобы подмести двор и обрызгать его водой, вспоминала мамины рецепты и готовила по ним, присматривала за Куфе, когда у неё кончались силы. Я надеялась, что моё послушание облегчит мамины страдания. Но ничего не помогало.
Глава 10
Я жила в этом доме с самого рождения и помнила всякое про его хозяйку миссис Мвиингу, вроде бы милую и доброжелательную старушку. Обычно она редко к нам наведывалась и, встретив нас с Али на рынке, мило беседовала, передавая привет родителям. Бывало, мама шла домой с корзинкой продуктов, а навстречу ей миссис Мвиинга. Остановятся, перекинутся парой слов и идут дальше по своим делам.
Но помню, как миссис Мвиинга проявляла себя и с другой стороны. Когда Тате задерживали жалованье на пять месяцев, она покоя нам не давала. Приходила, барабанила в дверь и сыпала угрозами о выселении. Спасибо, что Тате такой спокойный. В конце концов он расплатился за аренду, и миссис Мвиинга от нас отстала.
А потом Тате умер. Ради приличия миссис Мвиинга пришла не сразу, а через пару месяцев, но маме всё равно пришлось выкручиваться. Она пообещала расплатиться на следующий день, но слова не сдержала, и так продолжалось до середины апреля, когда занятия в школе уже закончились.
Помню, как я играла во дворе с Муленгой, и тут к нам врывается миссис Мвиинга и начинает метать громы и молнии. Мама вышла к ней как ни в чём не бывало, даже бровью не повела, – но я-то видела, как она опять раскорябала кожу вокруг ногтей, что бывало с ней в минуты крайнего волнения.
– Я скоро заплачу, – сказала мама.
– Нет уж, Бана Чимука, – заявляет миссис Мвиинга, тыкая в маму пальцем. – Сегодня – крайний срок. Хватит с меня ваших отговорок. Я и так уж проявила ангельское терпение, но у меня внуки, между прочим, их надо кормить, а этот дом – единственное, что мне досталось от сына.
– Я вам очень благодарна за ваше терпение, – смущённо сказала мама. – Знаете, я как раз на той неделе ходила в банк, справлялась насчёт компенсации за смерть мужа. – Мама нервно оттянула ворот блузки, обнажив острые ключицы. Кожа под ногтем её большого пальца кровила. – В банке сказали, что деньги будут сегодня, и я как раз собиралась туда.
Я растерялась.
– Точно, так и есть! – громко вмешался Али, пиная свой извечный футбольный мяч.
– Так что я отлучусь в банк, а потом сразу же поеду к вам, – продолжила мама, убаюканная собственным враньём. Окинув её презрительным взглядом и пригрозив врезать другой замок, если долг не будет выплачен немедленно, хозяйка удалилась.
Бана Муленга, что слушала этот разговор из-за забора, молча всплеснула руками и вернулась к себе в дом.
Я точно знала, что мама врёт. Я ходила с ней в банк несколько раз, и никто нам ничего не обещал.
– Мадам, пособие ещё не пришло. Мы вас обязательно уведомим, если что, – отвечала работница банка, не отрывая глаз от компьютера. – Следующий, пожалуйста! – К стойке, наступая нам на ноги, протискивался следующий проситель.
Поначалу мама предваряла свои походы в банк истовой молитвой, но поскольку всё время возвращалась с пустыми руками, то стала относиться к этой истории с прохладцей.
Наш последний поход в банк был самым ужасным. Во-первых, перед дверьми выстроилась длинная очередь, которая превратилась в небольшой митинг вдов и родственников людей, работавших на государство. Это были медсёстры, учителя, военные и просто служащие. Все наперебой жаловались, что государство бросило их на произвол судьбы и что они расхлёбывают кашу, которую заварило предыдущее поколение.
– Да мне этот Куанда[61] никогда и не нравился, – заявил какой-то мужчина.
Кто-то согласно кивал, но иные сердито глазели на говорящего.
– Ну да, зато твой отец его поддерживал, а мы теперь мучаемся, – заявил второй мужчина.
Мы стояли в сторонке. Куфе на закорках у мамы уже начал проявлять нетерпение, как вдруг откуда ни возьмись нарисовалась тётушка Грейс. Я было решила, что это мама договорилась с ней о встрече (ведь многие приходили сюда семьями), поэтому подошла поздороваться. Но та, проигнорировав меня, ткнула указующим перстом в маму:
–
– Ну что, даже траур не выдержала, прибежала за его денежками? А то, что у него ещё родственники есть, об этом ты подумала? Ты хоть об этом подумала, когда сживала его со свету? – Тётушка обхватила рукой подбородок и нахмурилась. Орать-то она орала, но глаза её оставались пустыми. – Слыхала я, что ты ходишь сюда с первого же дня после похорон, мне одна знакомая сказала.
К нам потянулась толпа зевак, а тётушка продолжала разглагольствовать, переходя на крик:
– Что ты за вдова такая? Иди домой и оплакивай мужа!
Мама нервно поправила накидку на голове и начала расковыривать кожу вокруг ногтей – на большом пальце показались капельки крови.