Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 17)

Странно, но, когда мы переехали к Бо Шитали, Али оказался более послушным, чем я. Он прилично себя вёл, становился на колени перед Бо Шитали и Бо Хамфри, отдавая им дань уважения. Хотя, думаю, дело было просто в том, что Деррик-младший оказался слишком далеко и Али не мог нюхать клей, делавший его таким агрессивным. Как бы то ни было, он всё время находился дома. При Тате его бы отругали за прогулы, а здесь это, наоборот, приветствовалось, потому что домашних дел было невпроворот. Однажды Али всё-таки ушёл и вернулся только под утро. Бо Хамфри так избил его веткой, что та сломалась пополам, а на спине у Али остались широкие кровавые рубцы. Это и стало последней каплей: мой брат убежал из дома с концами. Я точно знала, что он не будет с нами жить, потому что он унёс с собой главное – красный галстук Тате. Я боялась, что больше никогда его не увижу, но Али приходил меня навещать, стараясь не пересекаться с Бо Шитали и Бо Ндате Лимпо. Если на этот момент в доме была еда, я кормила брата. Он стал какой-то тихий, задумчивый, и разговоры наши были немногословными.

– Ты как, сестричка?

– Хорошо. Есть хочешь?

– Неа.

Но я всегда давала ему манго или картошку, початок кукурузы или кусочек хлеба.

– Спасибо. – Али жадно накидывался на еду. – Он так и не отстал от тебя? – Я грустно качала головой. – Тогда пойдём отсюда, тебе нельзя тут оставаться. Мы ей не нужны.

И тогда я глядела на него, мне хотелось убедиться, что у него по-прежнему всё те же добрые глаза, как у Тате. Но во взгляде брата появилась несвойственная ему мрачность. Того Али, маминого любимчика, копии Тате, уже не было. Под глазами его темнели мешки. Он глядел на меня, ожидая ответа.

– Нет, Али, я не могу.

– Ладно. – И он уходил, пошатываясь. А однажды случайно обронил небольшой белый тюбик с клеем. Я знала, что теперь он не отвыкнет от него.

Глава 12

Когда в моей жизни всё было хорошо, я видела, что каждый взрослый проявляет ту сторону своего характера, какую считал уместной в этот момент. Так было с моими родителями, Ба Муленгой и Баши Муленгой. Такими были все, но только не Бо Шитали. С нами она всегда была одинаковая. Может, потому, что только находилась на пороге взросления, не знаю. Но с нами она была ласковой и терпеливой. Порой очень смешной, особенно когда спорила на лозийском с мамой, считавшей её слишком ленивой и неповоротливой. Но ведь она была почти ребёнком, а готовила наравне с мамой, собирала нас в школу, играла со мной, если мне нездоровилось. Именно Бо Шитали научила меня играть в чиято, показала все правила. Когда родился Куфе и она к нам приехала, то была очень даже красивенькая – с гладкой шоколадной кожей, улыбчивая, с белыми как жемчуг зубами. Шитали не очень-то любила церковь, но по субботам всё же ходила с мамой на службу и даже выучила несколько гимнов на лозийском, хоть и не знала грамоты. Голос у неё был густой, басистый, но смеялась она как писклявая девчонка. Одним словом, с Шитали мне было хорошо, и я считала её своей подружкой, хотя по правилам она являлась моей тётушкой.

Вот уж от кого не ожидала подобной подлости, так это от неё. Когда мы переехали к Бо Шитали, я поняла, что она изменилась до неузнаваемости. Она больше не играла в детские игры, не смеялась, стоило только пальчик показать. Она разучилась выслушивать, а по отношению ко мне стала проявлять крайнее нетерпение. Прямо какая-то замотанная тётка, честное слово. А что случилось с её кожей? Ведь у тёмной кожи обязательно должен быть какой-то оттенок – бежевый, оранжевый, коричневый… Её же кожа стала бугристой и бесцветной. Лишь костяшки пальцев оставались сочно-шоколадными, отстаивая право на красоту.

После смерти мамы первоначальная радость от переезда к Шитали быстро померкла, осталась лишь тоска по родному дому…

Одним словом, соседи теперь называли Бо Шитали Бамаке Лимпо[74], а её мужа – Бо Ма Лимпо. Девушка, рядом с которой я росла, превратилась в мегеру. Как все остальные женщины, она сплетничала, прицокивая языком, покрикивала на меня и вечно попрекала. Постоянно давала понять, что Тате больше нет, тут её собственный дом и всё будет по её правилам.

Правило первое, которое я усвоила на второй же день, – нужно просыпаться раньше всех. Правило второе – никогда не готовить на электроплитке, а пользоваться жаровней на улице. Когда, ещё не освоившись, я пошла готовить кашу для Лимпо и стала крутить ручки на плитке, она не включилась. Баяша бванджи стову ийю?[75] – спросила я тогда Бо Шитали, а она обозвала меня бестолочью и сказала, что плита – это для красоты. «Не смей её трогать».

Правило третье и самое главное – никогда не смотреть в глаза Бо Хамфри, целее буду. И даже после того как случилось непоправимое, после того как он разрушил то, чего я сама у себя не смела касаться, я неукоснительно соблюдала это правило.

Я с самого начала знала, что у Бо Хамфри есть на меня виды. Он часто подлавливал меня, чтобы сказать «привет», кивал мне издалека, останавливая на мне взгляд, а я внутренне вся сжималась. Я бегала от него, стала нервной, а когда Бо Шитали не оказывалось дома, он хватал мою ладонь своей липкой рукой и нежно проводил по ней пальцем. Это было как предупреждение, и у меня аж сердце уходило в пятки.

В первый раз это случилось в июне, на второй месяц моего проживания в их доме. Тогда ещё даже Али не ушёл.

Я вернулась из школы раньше обычного, так и не попав на уроки, – нарвалась у ворот на директрису и ушла, не желая слушать её нотации про то, какая я плохая девочка.

Я совсем забыла, что Бо Ндате Лимпо пришёл утром навеселе и завалился спать, а Бо Шитали взяла дочку и отправилась к своей подружке. На улице было холодно, а у меня появилась прекрасная возможность отдохнуть.

Из-за задёрнутых занавесок в комнате было темно. Я подошла к постели на полу, но сразу же почувствовала запах табака, и кто-то схватил меня за руку и потянул вниз. Я попыталась встать, шаря в темноте руками, но знала, что никто не придёт и не спасёт меня. Я извивалась, брыкалась, но потом силы кончились. Упав на Бо Хамфри, я заплакала.

– Хватит шуметь, – прошептал он. Это был и приказ, и угроза одновременно. Задыхаясь от слёз, я понимала, что всё пропало. Он провёл пальцами по моим бёдрам, а затем неловко и нетерпеливо оттянул мои белые трусики. И тут я зарыдала в голос.

– Заткнись, – зло прошептал он. Он навис надо мной, часто дыша, капли его солёного пота капали мне в рот, вызывая рвотный рефлекс. Когда его змей коснулся того, чего даже я сама не смела касаться, в моих лёгких словно закончился воздух. И тогда он грубо вошёл в меня, разрывая преграду, о существовании которой я даже не знала. Единственным чувством оказалась сокрушительная боль, и чем она была сильнее, тем больше наслаждения он получал. Он стонал от удовольствия, закрыв мне рот ладонью, хотя я просто онемела от ужаса и только ждала, когда же это всё закончится. Один, два, три, четыре рывка, и всё. Он содрогнулся всем телом и скатился с меня. Сколько прошло времени, не знаю – может, минуты, а может, часы, но я лежала и думала, глотая слёзы.

Зачем я только вошла сюда.

Лучше б я замёрзла на улице.

Лучше б меня отругала директриса и я пошла бы на уроки.

Надо было рассказать маме ещё тогда, когда умер Тате…

Бо Хамфри оделся и пошёл на улицу курить, а я лежала как мёртвая. Пульсирующая боль разрывала меня изнутри, отваливалась спина. С трудом поднявшись на ноги, я поплелась в душ и истратила на себя целую канистру воды. Я всё намыливала мочалку, пытаясь очиститься, смыть с себя следы этой мерзости, и с ног моих стекала кровавая вода.

Выйдя из душа, я почему-то надеялась, что вот сейчас увижу маму, но вместо этого увидела старую соседку, плетущую разноцветные коврики. Мне нужно было решить, рассказывать ли обо всём Шитали или нет.

Она ужасно расстроится и даже разозлится.

А потом выгонит меня из дома.

Может, Бо Хамфри спутал меня с собственной женой?

Нужно вести себя смирно, соблюдать третье правило – не смотреть ему в глаза. Но это уже не помогло.

Старушка, плетущая разноцветные коврики, спросила, всё ли у меня хорошо, и я сказала, что всё хорошо.

Так у меня появился ещё один секрет.

– Если у тебя всё хорошо, что ж ты тогда не развела огонь в жаровне?

– Ах да, конечно.

И я начала рвать газету, рвать в клочья ужасные воспоминания, чтобы они сгорели в жаровне.

Если никто не знает, значит, этого и не было, – подумала я. Но он сделал это со мной снова, а потом ещё и ещё, я уже счёт потеряла. Однажды, лёжа одна в постели, я потрогала рукой жилку, которой прежде не смела касаться, и почувствовала, как наполняюсь влагой. Я двигалась сначала робко, неуверенно, всё больше распаляясь, пока наслаждение не прокатилось по чреву, бешено пульсируя. Вся потная, я откинулась на подушки, на какое-то мгновение забыв обо всём на свете. Но чувство облегчения быстро прошло, и навалился стыд.

В ту ночь возле дома ухала сова…

…Проснувшись на рассвете, я отдёрнула занавески и открыла окно. Золотой свет хлынул в комнату, благословляя субботу. Я вспомнила, как по субботам моя мама становилась Матушкой Доркас и брала меня с собой в церковь. Вспомнила, как тётушка Грейс готовила тиляпию на кухне, потому что мама соблюдала «счастливую субботу», как заповедовал Иисус.