Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 19)

– Разве я не говорила тебе, что в нашем доме положено трудиться? – Поскольку этот вопрос являлся утверждением, я промолчала, продолжая помешивать мастику. Должно быть, я слишком низко держала деревянную мешалку, не знаю, но всё произошло мгновенно. Горячая смесь начала плеваться, и одна жирная капля попала мне на руку. Вскрикнув от боли, я инстинктивно отпрыгнула, а банка с варевом перевернулась, и мастика начала медленно вытекать на землю. Бо Шитали даже дар речи потеряла от такой наглости (это она так считала). Столько добра псу под хвост! Подхватив Лимпо, она зашагала к дому соседки, чтобы излить ей душу.

Вот уж чего не хотелось, так это оказаться наедине с Бо Ндате Лимпо. Я зачерпнула немного воды и вылила её на обожжённую руку. В дверях снова появился Бо Ндате Лимпо.

– А ну зайди в дом, – велел он.

Я знала, что ему надо. Я окинула взором двор. Старушка соседка, как всегда, плела весёлые разноцветные коврики, а её муж курил на ступеньках, добродушно почёсывая бороду. С весёлыми криками по пыльной дороге носились ребятишки. У меня затряслись поджилки. С горьким вздохом я вошла в дом вслед за Бо Хамфри.

В тот день, когда он со мной это делал, болело даже сильнее, чем в первый раз, и я всё никак не могла подняться с постели. Вечером вернулась Бо Шитали, злая как собака. Сначала её муж побил, потом я пролила мастику, а теперь ещё и ужин не приготовила? Уложив сонную Лимпо, Бо Шитали нависла надо мной, а я не знала, что мне делать. Я боялась, что, если поднимусь, Бо Шитали увидит, как из меня вытекает белая слизь, оставшаяся после Бо Хамфри.

– А ну вставай! – приказала она.

Я подчинилась и, к собственному удивлению, увидела на ногах кровь. Ужасно болел живот. Это были мои первые месячные.

– Что это такое? – сказала Бо Шитали, указывая на алое пятно, расплывшееся на синем покрывале. – Смотри, что ты натворила, глупая девчонка! – Казалось, её голос царапает мне все внутренности как наждак, отдаваясь болью в животе.

– Я же не знала, – пробормотала я страдальчески.

– Что значит не знала? В твоём возрасте уже пора бы знать. Поди немедленно застирай покрывало, а то мы все от тебя заразимся какой-нибудь гадостью. – Она стояла, уставив руки в боки, и горящая свеча отбрасывала на стену грозную тётушкину тень. С улицы доносились звуки вечерней жизни. Торговцы обменивались случившимися за день историями, шипели гидравлические двери микроавтобусов, развозивших последних пассажиров. Грохотали басы музыкальных колонок в баре. Боль стучала во мне барабанной дробью без остановки. Я поморщилась.

– Чибаба![78] – с трудом выдавила я.

– Глупая девчонка. Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься с моим мужем? Быстро иди и застирай покрывало!

Она говорила тихо, но слова её воспринимались как крик, отдаваясь звоном в ушах. За дверью послышалось шуршание – это Бо Хамфри перебирал газеты, подслушивая. Я смотрела, как шевелятся тётушкины губы, а перед глазами стояло лицо Бо Хамфри. Я чувствовала его отвратительный запах. Слышала его надсадное кряхтенье в момент кульминации. Тётушка всё говорила и говорила, а я видела слюну, собравшуюся в уголке его открытого рта, видела жёлтые от табака зубы. Лицо Бо Шитали белело в вечернем сумраке, а я видела, как вытекает из меня белая слизь и пачкает трусики. Этот запах не выветривался, сколько бы я ни мылась. Я застирывала бельё до дыр, а потом выбрасывала, а новое мне никто не купит. С чего-то он придумал, будто я стараюсь угодить ему. Он хвалил меня, даже благодарил и называл хорошей девочкой. Бо Шитали всё не умолкала, комната закружилась перед глазами, и какая-то неведомая сила заставила мою руку подняться и ударить Бо Шитали по лицу.

– Что? – Тётушка аж задохнулась от возмущения. – Знаешь что… Уби-бирайся вон из моего дома. Ты хочешь отбить у ме-меня мужа, вот что! – Все эти слова она произнесла на английском – так велика была её ненависть ко мне.

Оставшись в комнате одна, я опустилась на стул, не зная, что делать.

Могу ли я вернуться в наш старый дом, где из-за забора восходит солнышко?

Но там уже наверняка живут другие люди.

Может, меня приютит Бана Муленга? Всё-таки мамина лучшая подруга, она всё поймёт.

Нет, это невозможно. Она даже не приехала на мамины похороны, ни разу не навестила нас в Матеро. Я ей не нужна.

Может, попросить помощи в школе? Но как я появлюсь в таком виде перед учителями? Моя форма пришла в полную негодность, и у меня даже нет приличной обуви.

Да меня просто на смех поднимут.

Куда ещё я могу податься? Никуда.

Напуганная до смерти, я вышла во двор и стояла там одна в полной темноте. И вот, когда отчаянье моё достигло крайней степени, появился мой брат Али. Он просто взял меня за руку и сказал: «Пойдём отсюда, сестрёнка».

То ли потому, что впервые за долгое время он был так добр со мной и сказал хоть что-то вразумительное, то ли у меня просто не было выбора, но я молча кивнула и пошла за братом. Когда мы вышли на трассу, полил дождь.

Али привёл меня на другой конец города. Насквозь промокшие, дрожа от холода, мы спустились под какой-то мост. Там горел костёр, а вокруг него сидели беспризорные дети. По мосту громыхал дождь, но тут было сухо и относительно тепло. Увидев нас, ребята сначала заулюлюкали, а потом кто-то из них крикнул:

– Да это ж Али!

– Народ, это моя мфана ванга, – сказал на ньянджа Али. То есть он представил меня как свою младшую сестру, соврал и глазом не моргнул. Мы стали знакомиться. Али назвал имя каждого, но у меня так стучали зубы от холода, что я мало что расслышала.

Али засунул руку в карман и вытащил бутылочку из-под глицерина. Потряс её, понял, что там пусто, и бросил бутылочку на землю. И тогда высокая худая девочка протянула ему свою бутылочку из-под какого-то косметического средства. Кивком Али предложил мне сесть рядом с девочкой. Он поднял с земли щепку, отвинтил крышку с бутылочки и вылил на дощечку немного густой и маслянистой жидкости. Кто-то щёлкнул зажигалкой и поджёг дощечку. Али поднёс её к носу, глубоко вдохнул пары и передал дощечку мне. Мой младший брат. Я насмехалась над ним, опекала его, нерадивого, а он пришёл и спас меня. Я принюхалась, а потом сделала глубокий вдох. Резкий запах шибанул в нос, и закружилась голова. Но потом по телу разлилось убаюкивающее тепло, и мне резко захотелось спать.

– Ну вот, а ты не верила, сестрёнка, – улыбнулся Али. – Не такая уж и плохая дрянь. Просто приглушает чувство голода и согревает.

У Али заплетался язык, но он говорил на ньянджа и не сделал ни одной ошибки.

Я пришла сюда такой уставшей, и клей не просто согрел меня. На какое-то время он сжёг все мои воспоминания. Со счастливой улыбкой я прислонилась к брату и заснула глубоким сном без сновидений.

Глава 13

Прежде они для меня просто не существовали – группа подростков на Индепенденс-авеню, что возле церкви адвентистов, оборвыши, слонявшиеся вдоль Чачача-роуд, или ребята, живущие под мостом на Грейт-Ист-роуд, а также возле Каирской дороги. Они были повсюду, но я их не замечала, пока не стала такой же, как они. Мы не были похожи на персонажей с предупреждающих плакатов на тему «Не давайте милостыню бродяжкам». На подобных плакатах обычно изображали беременную женщину со стайкой детей. Женщина стоит с протянутой рукой в ожидании милостыни от какого-нибудь благополучного гражданина. Но дети эти совсем не были похожи на нас. Чистенькие, черноволосые дети в ярких одеждах. Джинсы у мальчиков разодраны на коленках ради моды. Глаза у таких детей – хитрющие, и в них нет грусти или чувства потерянности. Подошвы их босых ног – гладкие, едва покрытые пылью. «Не давайте милостыню бродяжкам». Но они не были бродяжками, потому что настоящих бродяжек на плакат не поставишь. У бродяжек Лусаки – обветренные лица в прыщах, ловкие руки, потухшие глаза, потрескавшиеся губы, а волосы изъедены стригущим лишаём.

Я вовсе не похожа на них, я не такая, как они. Так думала я, когда в первый раз понюхала клей и заснула под мостом, заменившим мне крышу над головой.

Утром я проснулась от движения транспорта и обнаружила, что кто-то стянул с моих ног тенниски. Надо же было так вырубиться. Оказывается, пока я спала, меня к тому же одолели насекомые, и я расчесала кожу до крови.

– Низабунгу аба, – со смехом сказали ребята, указывая на меня. – У неё кожа как у белого человека – непривыкшая к насекомым.

А ещё у меня саднило горло и голова была как чугунная. Выбравшись на лужайку, я присела возле дерева, надеясь, что все неприятные ощущения пройдут. Подошёл Али и популярно объяснил, как это работает. Просто мой организм ещё не приспособился к воздействию клея, на адаптацию потребуется какое-то время.

– Это как? – не поняла я.

– А вот так, – рассмеялся Али и пошёл с остальными «на работу». «Работа» заключалась в попрошайничестве на дороге. Когда загорается красный свет, нужно подбежать к машине, постучать в стекло, скорчить несчастную мину и ждать, что тебе подадут пару банкнот.

Горло моё немного прошло, в голове просветлело, но накатил ужасный голод, он просто пожирал меня изнутри. Стараясь не думать об этом, я побежала к остальным и тоже попыталась попрошайничать. Только ребята шарахались от меня и старались держаться подальше: хоть я и была сестрой Али, как бродяжка доверия не вызывала, а значит, отпугивала клиентов. «Тебе надо ещё немножко запаршиветь», – шутливо объяснил Али.