Морок В.Е – Три дня на Земля (страница 3)

— Вот именно это я и имею в виду под словом «инопланетянин», — произнёс Гришин с усталой логикой человека, который только что сам для себя закрыл дело.

Он потянулся за телефоном — очевидно, чтобы вызвать психиатрическую бригаду, — но тут в кабинет без стука ворвалась Вера, запыхавшаяся, с диктофоном наперевес, как с личным оружием.

— Он со мной, — сказала она прежде, чем кто-либо успел её остановить.

— А вы кто? — спросил Гришин, не отрывая руку от трубки.

— Журналист. — Она на секунду замялась, подбирая слово повесомее. — Из областного издания. Делаю материал о людях без документов, о социальной незащищённости и прочем. Он — часть расследования.

Это была ложь примерно на три четверти, но Вера произнесла её с той же интонацией, с какой Шуруп произносил чистую правду — твёрдо и без запинки, что окончательно убедило Гришина в том, что перед ним два человека, прекрасно понимающих друг друга и явно не нуждающихся в государственном участии в своей судьбе.

— Забирайте, — сказал он, махнув рукой с видом человека, выигравшего в лотерею право не разбираться дальше. — Только пусть документы себе какие-нибудь сделает. Хоть справку. А то в следующий раз точно к психиатру отправлю, невзирая на журналистов.

На улице, когда они оба наконец вышли на холодный воздух, Вера с облегчением выдохнула, а Шуруп, напротив, выглядел растерянным — впервые с момента их встречи.

— Вы сказали неправду, — произнёс он, глядя на неё внимательно, без осуждения, скорее с исследовательским интересом. — Расследования пока не существует. Это я знаю точно, потому что я — его единственная тема, и мы познакомились два часа назад.

— Это называется «профессиональная необходимость», — ответила Вера, слегка смутившись.

— А чем профессиональная необходимость отличается от обычной лжи?

Вопрос прозвучал не обвиняюще, а искренне — как если бы он действительно хотел понять разницу, а не упрекнуть её в чём-то.

Вера открыла рот, собираясь дать быстрый, привычный ответ — что-то вроде «ну это же для хорошего дела» — и неожиданно для себя замолчала, понимая, что хорошего, короткого объяснения у неё, по сути, нет.

— Понимаешь, — сказала она наконец, медленно подбирая слова, — иногда маленькая неправда защищает от большой беды. Я сказала не совсем правду, чтобы тебя не забрали в сумасшедший дом.

— То есть неправда может быть добрее правды? — Шуруп произнёс это не риторически — он действительно спрашивал, как спрашивают нечто важное для составления внутренней карты мира.

— Иногда, — Вера вздохнула. — Это сложно объяснить.

— Я заметил, — сказал он серьёзно, — что здесь очень многое сложно объяснить. Но очень легко сделать.

Вера невольно улыбнулась — горько и честно, впервые за долгое время признавая вслух то, что давно знала про собственную профессию.

— Да, — согласилась она. — Это, пожалуй, главная проблема моей работы.

Они пошли вдоль улицы, и где-то между полицейским участком и первой за день чашкой растворимого кофе из автомата у метро между ними возникло то, что сложно назвать дружбой с первого дня знакомства, но что определённо было чем-то большим, чем просто взаимной выгодой — молчаливое, пока ещё хрупкое соглашение: пытаться быть честными друг с другом, даже если весь остальной мир вокруг настойчиво предлагает другой вариант.

Глава четвёртая. Деньги, которых нет

К обеду выяснилось, что бесплатного обеда не существует даже для существ, прилетевших из других концов вселенной — факт, который Шуруп воспринял с философским спокойствием, но желудок его (орган, судя по всему, вполне земного образца, доставшийся телу вместе со всем остальным при переходе через портал) воспринял куда менее спокойно.

— Я хочу есть, — сказал он, останавливаясь у ларька с шаурмой с видом человека, впервые в жизни столкнувшегося с запахом, который имел над ним необъяснимую власть.

— Отличная идея, — Вера похлопала по карманам и обнаружила там ровно сто двенадцать рублей, трамвайный билет и чек из супермаркета недельной давности. — У меня, правда, не очень много денег.

— Что такое деньги? — спросил Шуруп серьёзно, разглядывая мятую купюру, которую Вера вытащила для демонстрации.

— Ну… это то, на что можно купить вещи. Еду, одежду, жильё.

— А почему эта конкретная бумага может это сделать, а другая бумага — нет? — Он взял с лотка рекламную листовку (кто-то предлагал скидку на окна ПВХ) и сравнил её с купюрой. — Они похожи по размеру. Обе из бумаги. Почему одна бесполезна, а другая даёт еду?

Вера на секунду задумалась, подбирая объяснение, которое показалось бы ей самой убедительным хотя бы наполовину.

— Потому что все договорились, что эта бумага имеет ценность. А та — нет.

— Все договорились, — медленно повторил Шуруп, как будто взвешивал эти слова на внутренних весах. — Значит, если бы все вдруг договорились иначе, то листовка про окна стала бы ценной, а эта бумага — нет?

— Теоретически да, — Вера пожала плечами. — Это называется инфляция, девальвация, ну или просто — все вдруг решили, что твои деньги больше ничего не стоят.

— Это звучит очень неустойчиво, — заметил Шуруп. — Вся ваша система еды и жилья держится на том, что много людей продолжают верить в одну и ту же бумагу?

— В общих чертах — да.

— Это похоже на религию, — сказал он с лёгким удивлением, будто сделал первое по-настоящему важное открытие за день. — Только вместо бога — купюра.

Вера фыркнула, пытаясь не засмеяться в голос, потому что продавец шаурмы, крепкий мужчина по имени Арам, уже начал поглядывать на них с подозрением — обычным взглядом человека, привыкшего, что долгие разговоры у прилавка редко заканчиваются покупкой.

— Вам чего, берёте или просто стоите? — спросил Арам.

— Одну шаурму, пожалуйста, — Вера протянула купюру. — И… — она посмотрела на Шурупа, — он со мной.

Шуруп наблюдал, как кусок мяса, лука и соуса превращается в свёрток, и как этот свёрток переходит из рук продавца в руки Веры в обмен на бумагу, которую, по её же словам, ценят только потому, что все договорились её ценить. Процесс показался ему одновременно гениальным и абсурдным — примерно как большинство человеческих изобретений, с которыми он успел познакомиться за один-единственный день.

— Спасибо, — сказал он, принимая половину шаурмы, которую Вера молча разделила с ним. — Это акт доверия, — добавил он задумчиво, разворачивая фольгу. — Вы верите, что продавец даст вам еду в обмен на символ. Продавец верит, что символ даст ему возможность купить что-то другое позже. Все верят друг другу, не видя причины для этой веры напрямую. Это удивительно, что это работает.

— Иногда не работает, — заметила Вера, вгрызаясь в свою половину. — Поэтому у нас есть банки, кредиты, инфляция, кризисы… и бесконечные новости про всё это.

— Значит, вера время от времени даёт сбой, — заключил Шуруп, — и тогда вы просто придумываете новую форму той же веры, чтобы продолжить обмен.

— В целом да.

Шуруп замолчал, пережёвывая шаурму с выражением глубокой сосредоточенности — то ли на вкусе, то ли на философском открытии. Соус капнул ему на подбородок, и он механически вытер его рукавом, не замечая, насколько по-человечески нелепо выглядит в этот момент — пришелец, проливший соус шаурмы, пытаясь осмыслить природу денежного обращения на отдельно взятой планете.

— У меня нет денег, — сказал он наконец. — Значит, я не могу участвовать в этой системе доверия. Как я тогда буду есть и спать дальше, пока не найду свой предмет?

Вера вздохнула, глядя на остатки своих ста двенадцати рублей.

— Хороший вопрос, — призналась она. — У меня тоже с этим не всё гладко последние пару месяцев.

— Может, нам стоит… договориться о новой форме веры? — предложил Шуруп неожиданно практично. — Вы верите, что я дам вам историю. Я верю, что вы поможете мне вернуть предмет и, может быть, накормите меня по пути. Это ведь похоже на обмен, о котором вы говорили?

Вера посмотрела на него — на нелепую фигуру с соусом на подбородке, рассуждающую о сути финансовых систем с полным ртом шаурмы, — и неожиданно для себя почувствовала то, чего не чувствовала на работе уже очень давно: что перед ней, кажется, действительно интересная история, и дело было уже не только в сенсации.

— Договорились, — сказала она, протягивая руку для пожатия — жеста, значение которого Шуруп не знал, но, увидев протянутую ладонь, интуитивно повторил, крепко сжав её руку, как сжимают нечто важное и редкое — то самое доверие, о котором они только что говорили, вдруг обретшее вполне материальную, тёплую форму.

Глава пятая. Вопрос о имени

Ночевать решили у Веры — не потому, что это казалось ей разумным (разум как раз категорически возражал), а потому, что все остальные варианты выглядели ещё более абсурдными: вокзал, где Шурупа точно забрали бы снова в полицию, или улица, где октябрьская ночь обещала стать для него первым земным уроком гипотермии.

Квартира у Веры была маленькой, типичной для одинокого человека, который давно смирился с тем, что книги занимают больше места, чем нужно для нормальной жизни, но выбрасывать их не намерен. На стене висела пробковая доска с остатками старых расследований — фотографии, стрелочки, вопросительные знаки, которые давно перестали вести к каким-либо ответам.

Шуруп сидел на кухне на единственном устойчивом стуле и разглядывал холодильник с тем же вниманием, с каким утром разглядывал проезжающие машины.