Морок В.Е – Три дня на Земля (страница 2)

Её звали Вера Соколова, и она понятия не имела, что через полчаса остановится, чтобы спросить странного человека на лавке, не замёрз ли он, — и что этот вопрос станет самым важным в её профессиональной карьере.

Но это уже следующая глава.

Глава вторая. Автобусная остановка

Вера Соколова шла этим маршрутом каждое утро уже три года, и за три года маршрут не подарил ей ничего интереснее фотографии кота, застрявшего в водосточной трубе (материал, впрочем, набрал неожиданно много просмотров, что до сих пор казалось ей личным оскорблением со стороны вселенной).

Она работала в издании, которое когда-то называлось «независимым», затем — «региональным», а теперь, после смены владельца, тихо превратилось в нечто среднее между сайтом объявлений и генератором заголовков с тремя восклицательными знаками. Вера держалась за старое название редакции, как держатся за фамилию бывшего мужа — не из любви, а потому что менять документы слишком хлопотно.

В сумке у неё лежал потрёпанный диктофон, блокнот с недописанным расследованием о городской теплосети (расследование спало уже два месяца, как спит совесть у человека, который давно перестал ждать от себя подвигов) и энергетический батончик, который заменял ей завтрак, обед и иногда ужин.

На остановке она увидела человека, сидящего неподвижно, с прямой спиной, как сидят на собеседовании люди, которые очень боятся произвести плохое впечатление, но не умеют вести себя иначе, кроме как с идеальной осанкой.

Нормальный журналистский инстинкт подсказывал: пройти мимо. Нормальных и странных людей на остановках хватало всегда, и далеко не каждый странный человек — находка.

Но что-то в том, как он смотрел на проезжающие машины — не раздражённо, не отстранённо, а с настоящим, почти учёным любопытством, будто видел автомобиль впервые в жизни, — заставило её остановиться.

— Замёрзли? — спросила она, скорее из вежливости, чем из интереса.

Он посмотрел на неё. Взгляд был прямой, без того лёгкого смещения в сторону, которое свойственно людям, оценивающим собеседника по одёжке. Он смотрел так, будто она была первым человеком, которого он видит достаточно внимательно, чтобы задать вопрос.

— Я не знаю, — сказал он. — Как это определить?

Вера слегка улыбнулась — почти профессионально, почти машинально.

— Ну, обычно это чувствуется. Трясёт, зубы стучат.

Он задумался, словно проверяя себя на эти признаки.

— Трясёт — нет. Зубы — нет. Значит, не замёрз. Спасибо, что объяснили критерий.

Вот тут она впервые внимательно на него посмотрела — не как на потенциальный объект статьи, а просто как на человека. Одежда — странная, будто с чужого плеча в буквальном смысле, не по размеру и не по погоде. Лицо — молодое, но с тем выражением, которое бывает у очень старых людей, пережидающих непогоду на автобусной остановке с философским спокойствием, не ожидающих от жизни ничего нового.

— Вы ждёте автобус? — спросила она.

— Я жду, когда пойму, что мне делать дальше, — ответил он серьёзно, без тени иронии. — У меня пропал предмет. Маленький. Круглый. Без него я не смогу вернуться туда, откуда я прибыл.

«Так, — подумала Вера. — Либо псих, либо начинающий актёр, тренирующий роль. Либо третий вариант, которого пока нет в списке». Профессиональная выучка подсказывала задать уточняющий вопрос, который сразу поставит точку в разговоре.

— А откуда вы прибыли?

Он снова на мгновение замолчал — не потому что не знал ответа, а потому что уже успел понять: прямой ответ вызывает у людей странную реакцию лица, похожую на жалость, смешанную с опасением. Он решил рискнуть.

— Издалека. Я не местный. В смысле — не с этой планеты.

Вера хмыкнула — не насмешливо, а скорее с облегчением, что всё разъяснилось: перед ней городской сумасшедший, из тех, что иногда дают отличные цитаты для рубрики «Городские легенды», но никогда — для первой полосы.

— Понятно, — сказала она, уже отступая на шаг, скорее по привычке, чем из страха. — Ну, удачи с поиском предмета.

— Подождите, — сказал он. И в его голосе прозвучало что-то, что заставило её не уйти — не отчаяние, не мольба, а странная, почти детская прямота. — Вы работаете с информацией. Я видел надпись на вашей сумке.

Вера опустила взгляд. На потёртом ремне действительно висел бейдж с логотипом редакции — она забыла его снять после вчерашней съёмки.

— Вы ищете правду? — спросил он. — Профессионально?

— Я ищу то, что можно продать как правду, — ответила она честно, сама удивившись этой честности. Что-то в этом разговоре провоцировало на честность, как провоцирует на правду разговор с ребёнком или с человеком, который явно не понимает контекста достаточно, чтобы его можно было обмануть.

— Это разные вещи? — спросил он.

Вера замерла. Вопрос был простым — слишком простым, чтобы быть глупым.

— Иногда, — сказала она. — Чаще, чем хотелось бы.

Он кивнул, как будто записал это куда-то во внутренний блокнот.

— Мне нужна помощь человека, который умеет находить то, что потерялось, и говорить об этом другим людям так, чтобы они слушали. У меня пропал предмет. Если я не найду его, я не смогу вернуться домой. Я готов рассказать вам всё, что я знаю, в обмен на помощь.

Это звучало как начало плохого анекдота или начало отличного материала — Вера не могла пока решить, какого именно. Но внутренний голос, тот самый, что три года молчал под слоем усталости и батончиков на обед, вдруг зашевелился и сказал что-то вроде: а ну-ка, подожди уходить.

— Как вас зовут? — спросила она.

— У меня нет имени для этого места, — ответил он просто. — Там, откуда я родом, имена не нужны — мы узнаём друг друга иначе.

— Хорошо, тогда без имени как-то не очень удобно вас цитировать, — она усмехнулась, уже вытаскивая блокнот — профессиональный рефлекс оказался сильнее здравого смысла. — Придумаем что-нибудь.

Она ещё не знала, что имя ему уже придумали — несколько часов назад, на том же самом картофельном поле, человек в телогрейке, упомянув про недостающий шуруп в самом буквальном и самом точном смысле, какой только можно вообразить.

— Вас, кажется, уже назвали, — сказала она, вспомнив слух, долетевший утром через соседку, работавшую в полиции: мол, подкинули на поле какого-то чудака, бормочет про потерянную деталь, зовут Шурупом.

Он посмотрел на неё с искренним удивлением.

— Шуруп, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус, как пробуют непривычную еду. — Это странно, но... это точно. У меня действительно не хватает маленькой детали. Это хорошее имя. Честное.

Вера впервые за долгое время не знала, смеяться ей или записывать за ним каждое слово. В итоге она сделала и то, и другое — и именно в этот момент, хотя сама этого ещё не поняла, её жизнь начала меняться быстрее, чем успевали ехать автобусы, равнодушно проезжавшие мимо остановки один за другим.

Глава третья. Язык без перевода

Отделение полиции номер четыре располагалось в здании, которое помнило, кажется, три смены эпохи и ни одного ремонта. Пахло хлоркой, холодным чаем и бумагой, пропустившей через себя слишком много чужих бед.

Шуруп сидел на деревянном стуле, привинченном к полу — он отметил это с интересом, как отмечал теперь каждую деталь: зачем прикручивать стул, если человек сам не собирается никуда убегать? Ответ пришёл чуть позже, когда он понял, что сидит здесь не как гость, а как подозреваемый в чём-то неопределённом — то ли в бродяжничестве, то ли в неадекватности, то ли просто в том, что имел неосторожность существовать в неположенном месте без документов.

Напротив сидел капитан Гришин — человек с усталым лицом и той профессиональной интонацией, с которой врачи сообщают родственникам плохие новости, а полицейские — читают права.

— Документы, — сказал Гришин без особого энтузиазма, зная заранее ответ.

— У меня их нет, — ответил Шуруп. — Там, откуда я прибыл, личность подтверждается иначе.

— И как же?

Шуруп на секунду задумался, подбирая объяснение, которое прозвучало бы понятно.

— Резонансом. Когда я нахожусь рядом с другим представителем моего вида, мы… узнаём друг друга без слов. Это сложно объяснить словами вашего языка — у вас личность подтверждается бумагой, у нас — просто присутствием.

Гришин посмотрел на него долгим взглядом человека, который за двадцать лет службы слышал объяснения и получше, и похуже, но впервые — настолько спокойно и уверенно произнесённое.

— Ты бы мне что-нибудь попроще сказал, — вздохнул он. — Паспорт потерял?

— Нет. Паспорта у меня никогда не было. У меня пропал предмет, необходимый для возвращения домой.

— Куда домой?

— Я не знаю точного слова на вашем языке. Это не страна. Это дальше.

— Дальше чего?

— Дальше всего, что вы можете увидеть ночью, если смотреть прямо вверх.

В комнате стало неожиданно тихо. Молодой лейтенант за соседним столом перестал печатать протокол и уставился на Шурупа с выражением, в котором смешались скепсис и что-то вроде детского восторга, какой бывает у человека, случайно оказавшегося рядом с настоящей, невероятной глупостью — или настоящим чудом, грань между которыми, как Шуруп позже поймёт, люди проводят куда менее уверенно, чем хотели бы признать.

— Так, — сказал Гришин, потирая лоб. — Значит, инопланетянин.

— Я не знаю, подходит ли это слово. Я — тот, кто прибыл издалека и ищет способ вернуться.