Морок В.Е – Процедура (страница 4)

Кухня. Стол. Недопитый чай — стакан, остывший. Телефон — на зарядке, экран тёмный. Пакетик чая — на блюдце, высохший. И печенье. Надкусанное. Кусок лежал на столе, рядом с пакетом. Парень ел. Когда за ним пришли — ел.

Он стоял на кухне и смотрел на печенье. Потом — ванная. Дверь открыта. Он вошёл. Запах — этот. Сладковатый, синтетический. Дешёвый гель для душа с рынка. Флакон на полке, без этикетки. Парень пользовался им каждый день. Мылся. Вытирался. Шёл на работу. Утром — гель, вечером — чай, печенье, телефон на зарядке. Каждый день. Не знал, что вечером его арестуют по обвинению, которое составил следователь, который знал, что прав.

Он стоял в той ванной и думал: парень просто мылся. Просто мылся и шёл на работу.

Он стоял в этой ванной. Держался за раковину. Капли на дне — её. Мокрое полотенце — её. Запах — её. И — его. Тот самый.

Она мылась. За полчаса до того, как кто-то вошёл и убил. Тёплая вода, дешёвый гель, пар на зеркале. Вытерлась. Надела одежду. И — дверь.

Он отпустил раковину. Пальцы разжались — медленно, по одному. На кромкеостались следы — белые, от давления. Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал кулаки. Дрожь ушла. Не сразу. Через пять секунд. Через десять.

Вышел из ванной. Закрыл дверь. Прислонился спиной к стене. Стена холодная, бетон, обои тонкие. Лопатки прижаты. Затылок к стене. Стоял.

Прошёл в комнату. Сел на кровать. Матрас мягкий, пружины под тканью. Он сел на край, ногами в пол. Руки на коленях. Ладони вниз.

Совпадение. Дешёвый гель, им полгорода пользуется. Рынок, один продавец, три сорта — все одинаковые.

Почти верил.

Ладони на коленях. Пальцы не двигались. Он смотрел на них — свои руки. Руки следователя. Не рабочие. Не сильные. Руки, которые двадцать лет составляли протоколы, подписывали ордера, вели матерей в тихие комнаты. Руки, которые ничего не держали — ни молотка, ни руля, ни оружия. Только ручку.

Он встал. Натянул куртку — не помнил, когда снял. Руки привычно, в рукава. Молния вверх, до горла. Обулся. Ботинки. Сигареты в кармане. Зажигалка. Ключи.

Вышел в прихожую. Остановился у вешалки.

Куртка. Джинсовая, с меховым воротником. Висела на крючке. Он смотрел на неё. Рука поднялась. Машинально. Тронул воротник. Мех мягкий, густой. Пальцы прошлись по ворсу. Вниз, к лацкану, к карману.

Карман оттопырен. Он просунул два пальца внутрь. Бумага. Нет — салфетка. Завёрнуто что-то. Достал.

Салфетка белая, бумажная, сложена вчетверо. Развёрнул. Печенье. Половинка. Овсяное, светлое, с тёмными вкраплениями — изюм, может быть. Надкусанное. След зубов ровный, мелкий. Она откусила. Завернула остаток в салфетку. Сунула в карман.

Он стоял в прихожей, держа печенье на ладони. Салфетка в другой руке. Печенье сухое. Твёрдое. Лёгкое.

Он вспомнил.

Та кухня. Тот стол. Надкусанное печенье. Парень ел, когда за ним пришли. Ел — потому что было утро, потому что завтракал, потому что не знал. Не знал, что вечер принесёт. Что следователь уже всё решил. Что протокол уже составлен — в голове, до бумаги. Что мать уже скажет то, что нужно, в тихой комнате, под мягкие вопросы. Что адвокат будет молчать. Что через трое суток парень повесится в камере — на простыне, на решётке, ночью.

Парень ел печенье. Она носила в кармане.

Он положил печенье обратно. В салфетку. Завернул. Сунул в карман куртки. Точно туда, где лежало. Поправил воротник. Куртка висела ровно, как раньше.

Вышел. Подъезд — лестница, третий этаж, второй, первый. Дверь — щелчок пружины. Улица.

Снег с дождём. Мокрый, тяжёлый. Крупинки падали на лицо — не таяли, прилипали. Копоть в снеге — серые вкрапления, как грязь в муке. Он не вытирал.

Закурил. Зажигалка — щелчок, пламя, затяжка. Горло сжалось — не от дыма. От чего-то другого. Выдохнул. Дым ушёл в снег, смешался, растворился.

Стоял. Смотрел на дом. Пять этажей, панельный, швы чёрные. Окна — тёмные, жёлтые, тёмные. Третий этаж — второй подъезд, окна слева. Квартира. Тёмные. За тёмными стёклами — комната, кровать, тумбочка, стакан с водой, книжка с загнутой страницей, кастрюля с супом, мокрое полотенце, флакон без этикетки.

Он знал: этот запах теперь будет с ним. Не в этой ванной, не в этой квартире — в нём. Внутри, где-то под рёбрами, где провал. Рана, которая перестала кровоточить — потому что он перестал в неё смотреть. Семь лет не смотрел. А теперь посмотрел.

Затяжка. Сигарета тлела. Кончик красный, потом серый. Пепел падал на куртку, на плечо. Он не стряхивал.

Он стоял и смотрел на окна.

И в этот момент — краем глаза, слева — движение.

Соседний подъезд. Третий этаж. Окно. Мужской силуэт. Плечи, голова. Тёмный — на фоне тёмной комнаты. Стоял у стекла.

Смотрел. Не на окна убитой — на него. Вниз, на тротуар, на человека в тёмной куртке с сигаретой.

Секунда. Силуэт отошёл от окна. Исчез.

Он стоял. Сигарета тлела. Снег с дождём падал на плечи, на голову, на капюшон. Он смотрел на окно, где только что был кто-то. Пусто. Стекло тёмное, мокрое. Ни движения.

Свидетель. Любопытный. Сосед, который видел, как он стоял у подъезда. Или — мужчина, который приходил три раза. Или — никто. Житель, который закрыл шторы.

Он затянулся. Выбросил сигарету. Окурок упал в лужу — шипение, пар, тишина.

Повернулся. Пошёл. Ноги по асфальту, по снегу, по лужам. Не оглянулся. Не вернулся. Не поднялся в соседний подъезд, не позвонил, не спросил. Не было причины. Или была — но он не увидел. Не потому что не мог. Потому что смотрел в другую сторону. Внутрь, в провал, в запах, который теперь жил под рёбрами. И всё остальное — окна, силуэты, соседи — было по ту сторону. Дальше.

Шёл. Снег ложился на плечи. Копоть въедалась в ткань. Ноги знали дорогу. Руки в карманах. Пальцы сжатые. Не дрожали.

Он не оглянулся.

ГЛАВА 4. «Костров»

Участок — двухэтажный, кирпичный, когда-то жёлтый. Теперь бурый. Козырёк провис. Дверь стеклянная, одно стекло треснуло, заклеено скотчем.

Внутри — коридор, линолеум, запах хлорки и табака. Дежурный за столом не поднял глаз.

Он прошёл мимо. Лестница. Второй этаж. Кабинет Сытина — третий направо. Дверь открыта.

Сытин сидел за столом. Лицо знакомое. Пятьдесят восемь, может, шестьдесят. Короткая стрижка, седая. Кожа обветренная, в морщинах, но не дряблая. Шея толстая, красная. Руки крупные, с суставами, разбитыми от работы. Китель расстёгнут, воротник рубашки расстёгнут, галстук на спинке стула.

Он поднял глаза. Увидел. Встал. Не быстро — тяжело, упираясь ладонями в стол. Обошёл стол, протянул руку.

— Лёша.

Рука сухая, жёсткая. Пожатие крепкое. Он пожал. Сытин не отпускал сразу — держал, смотрел. Глаза серые, усталые, но живые. Не как у дежурного внизу. Эти работали.

— Садись.

Он сел. Стул деревянный, без обивки. Сытин вернулся за стол. Выдвинул ящик, достал пачку «Явы». Положил на стол — между ними. Не закурил. Положил.

— Ты похудел.

Он кивнул. Не ответил.

Сытин смотрел. Потом отвернулся — к окну. За окном — автостоянка, забор с трещиной, остовы цехов. Серый снег на асфальте.

— Ты по делу?

— По делу.

— Которое?

— Заводская. Девушка.

Сытин не удивился. Кивнул. Достал из ящика папку — тонкую, серую, без надписи. Положил на стол. Не придвинул — положил.

— Костров ведёт. Знаешь?

— Знаю.

— Не знаю, могу ли давать. Формально — нет.

Он молчал. Сытин тоже. Пять секунд. Десять. Сытин придвинул папку. Ладонь на обложке, потом убрал.

— Читай. Здесь не всё. Основное у Кострова.

Он открыл. Первая страница — постановление о возбуждении. Дата, номер, подпись. Костров С. В., следователь. Почерк мелкий, ровный, буквы узкие. Аккуратный. Без помарок.

Вторая — рапорт. Дежурный вызов, адрес, время. Тело обнаружено соседкой. Соседка — Кулагина Н. А., квартира напротив. Зашла — дверь была не заперта. Нашла в комнате. Вызвала полицию.

Третья — протокол осмотра. Он читал. Тело на полу, у кровати. Причина смерти — механическая асфиксия. Следы на шее — пальцевые, без орудия. Борьбы нет. Травмы посмертные — затылок, от падения. Время смерти — ориентировочно, между двадцатью двумя и двумя часами. Эксперт — Дроздова. Знал. Хорошая. Тщательная.

Дальше — показания соседки. Короткие, отрывочные. Не видела, не слышала. Дверь была закрыта — потом открыта. С утра слышала шаги наверху, потом тихо. Потом — тишина.