Морок В.Е – Процедура (страница 1)

Морок В.Е

Процедура

Введение

Город маленький. На окраине — остовы цехов. Рёбра из ржавого металла, перекрытия без крыши, труба без дыма. Заводы закрыли, трубы не курят, но копоть всё равно садится на снег. Серый снег. Серые лица. Серое небо.

В баре «Причал» пьют водку. Или кофе. Или не пьют. Толя за стойкой протирает одно и то же место. Старики играют в домино. Телевизор без звука. Газета на стойке. Кто-то забыл.

Он не брал дел. Полгода. Развёлся. Съехал. Квартира на третьем этаже, окно на забор с трещиной. Бутылка на столе, стакан, пепельница. Просыпался, пил кофе, шёл в «Причал». Толя ставил бутылку. Он наливал. Каждый день.

Потом — заметка в газете. Мелкая, нецентральная. «Тело молодой девушки найдено в квартире на Заводской улице». Он прочитал первую фразу. Дальше не стал.

ГЛАВА 1. «Причал»

Воронцов проснулся от того, что за окном снова шёл снег.

Он не слышал его — просто знал. Как знал и то, что сегодня ничего не изменится.

Серый свет сочился через окно. Декабрь.

Он сел на край кровати. Простыня сбилась в ком. Одеяло на полу — спихнул ногой, так и лежало. Ноги коснулись линолеума. Холодного, липкого. Пальцы поджались.

Квартира — одна комната. Третий этаж. Окно на забор с трещиной, за забором — остовы цехов. Рёбра из ржавого металла, перекрытия без крыши, труба без дыма. Утром они серые. Вечером чёрные. Сейчас серые.

На столе стояла пустая бутылка. «Хлебный дар», пол-литра. Рядом стакан, на дне плёнка воды. Пепельница полная. Он не помнил, когда курил последний раз.

Встал. Потянулся — хрустнуло в спине, потом в шее. Не больно. Привычно.

Три шага до кухни. Холодильник гудел. Налил воды из-под крана. Выпил стакан. Потом второй. Вода пахла железом.

Поставил чайник. Конфорка занялась с третьего щелчка. Пока грелась, стоял у окна.

Снег шёл. Мелкий, косой. Не белый — серый. Копоть из труб, которые давно не дымили, всё равно садилась на снег. Он не думал об этом. Просто видел.

Чайник щёлкнул. Насыпал кофе в кружку — ложку с горкой, потом ещё. Залил кипятком. Размешал. Ложка осталась в кружке. Вытащить не стал.

Закурил. «Ява», синяя пачка. Первая затяжка — горло сжалось, глаза защипало. Выдохнул в окно. Дым лёг на стекло и неохотно стёк вниз.

Смотрел на цеха. Не думал. Просто смотрел.

Кофе остыл до терпимого. Выпил в три глотка.

Зеркало в прихожей. Узкое, треснутое снизу, висело криво — один винт выпал. Он встал перед ним.

Лицо. Сорок семь. Выглядел на пятьдесят пять. Кожа серая, под глазами мешки — не тёмные, а желтоватые, как синяки, которые зажили не до конца. Щетина — не щетина, а просто волосы, которые он не брил четвёртый день. Седина в бороде, седина на висках. Губы потрескались. Глаза серые, без выражения. Не усталые — пустые.

Он не отводил взгляд. Не потому что было интересно. Просто не было причины отвести.

На стене за кроватью — квадрат. Светлее остальной стены. Ровный, со стороной в тридцать сантиметров. Тут что-то висело. Рамка — по форме пятна. Не помнил, что в ней было. Фотография, лист, диплом — не помнил. Полгода назад снял. Или год. Не помнил.

Бельё в шкафу. Три рубашки — одна белая, две серые. Брюки. Свитер. Достал свитер, натянул. Ботинки у двери — надел, не шнуруя. Шнурок на правом порвался, завязал узлом. Куртка на вешалке — тёмная, с капюшоном, на ватине. Карманы: ключи, сигареты, зажигалка, пятьсот рублей мелочью.

Вышел. Дверь захлопнулась. Лестничная клетка пахла сыростью и кошками. Лифт не работал — не работал последний год. Спустился пешком.

Бар «Причал» стоял на углу Заводской и Пролетарской. Двухэтажный, кирпичный, когда-то красный — теперь бурый. Вывеска деревянная, крашеная: «Причал». Буквы кривые. Кто-то давно рисовал от руки. Под вывеской — ступеньки, три, бетонные, со сколом на второй. Дверь железная, обтянута кожзаменителем, который облез.

Он пришёл в семь. Толя стоял за стойкой. Толстый, немолодой, в фартуке, который был белым утром и серым к вечеру. Кивнул. Он кивнул.

Сел на своё место — крайний стул у стены. Толя поставил стакан и бутылку, не спрашивая. «Хлебный дар». Та же, что стояла утром на его столе.

Налил. Стакан до краёв. Выпил. Не закусил. Водка прошла по пищеводу — тепло, потом холод. Желудок сжался, отпустил.

Телевизор на кронштейне под потолком. Экран светился — новости, без звука. Диктор двигал ртом, внизу бежала строка. Он не читал.

Два старика сидели у окна. Домино. Костяшки стучали — тихо, деревянно. Один в кепке, другой без. Не разговаривали. Ходили, стучали, забирали. Один снял кепку, вытер лысину, надел.

Он налил второй. Выпил. Тело не отозвалось. Не тошнило, не кружилось. Руки не дрожали. Он не пьянел — или не показывал. Граница стёрлась давно.

Толя протирал стойку. Тряпка серая, вода в ведре серая. Протирал одно и то же место — не от усердия, от привычки. Бар был пуст, кроме стариков и его. Толя протирал, потому что надо было что-то делать руками.

Третий стакан. Толя не смотрел. Налил сам. Выпил. Поставил стакан. Толя подошёл, убрал бутылку — поставил под стойку, не убирая далеко. Это означало: «хватит» или «потом». Толя не говорил. Он не говорил.

На стойке, у стены, под локтем — газета. Районная. Четыре полосы, коричневая от дешёвой бумаги. Лежала с утра — кто-то забыл. Он не читал газет. Не помнил, когда последний раз.

Рука лежала рядом. Он не тянулся. Но глаз скользнул — по привычке, по старому, по тому, что не выключить. Заголовок на второй полосе, снизу. Мелкий, нецентральный. Корреспондент — не подписался.

«Тело молодой девушки найдено в квартире на Заводской улице».

Он смотрел на строчку три секунды. Потом прочитал первую фразу: «Вчера вечером в квартире на Заводской улице обнаружено тело…» Дальше не стал.

Заводская. Пятиэтажка. Одна. Парень был, значит, есть. Всегда есть.

Он перевернул страницу. Спорт. Результаты матчей, которых он не смотрел. Кроссворд — недозаполненный, кто-то бросил на половине.

Не его дело.

Он не брал такие дела. Он не брал никаких дел. Последнее — полгода назад. Развёлся супруг. Пропала собака. Нашёл собаку. Получил деньги. Потратил. Это было всё.

Толя поставил кофе. Чёрный, без сахара. Не просил — просто поставил. Он обхватил кружку обеими руками. Пальцы согрелись.

Старики ушли. Домино — в мешочек, мешочек — в карман. Один кивнул Толе. Другой не кивнул. Дверь хлопнула. Бар стал тише.

Он сидел. Кофе остывал. Водка стояла под стойкой. Толя мыл стаканы. Один, второй, третий. Вода в раковине булькала. Телевизор шёл без звука.

Без десяти десять. Толя вытер руки. Сказал, не глядя:

— Закрываю.

Он встал. Куртка — со спинки стула. Натянул. Капюшон — на голову. Достал сигарету. Не закурил — вышел, закурил на улице.

Снег шёл. Мелкий, сухой, ложился на асфальт и тут же серел. Копоть. Всегда копоть.

Улица пустая. Фонарь над перекрёстком мигал — разгорался, тух, разгорался. Между вспышками — темнота, плотная, как вата.

Он шёл по краю тротуара. Лужи затянуло коркой — тонкой, пробиваемой. Ноги скользили, но он не замедлял. Тело знало дорогу. Ноги знали неровности — где яма, где лёд, где асфальт вздулся от мороза.

Мимо ларька — тёмного, с решёткой. Мимо гаражей — ржавые ворота, замки, цепи. Мимо пятиэтажки — окна тёмные, одно жёлтое на втором этаже. Кто-то не спал. Или забыл выключить.

Повернул на Набережную. Река.

Она лежала в низине, между берегами. Чёрная. Неподвижная. Лёд у берегов — серый, неровный, с трещинами. Посередине — вода. Чёрная, гладкая, без бликов. Фонарь не доставал.

Он прошёл мимо. Не остановился. Голова повернулась — на ходу, как у птицы, без замедления шага. Посмотрел. Дальше.

Ноги. Шаги. Снег скрипел — не звонко, а глухо, как по песку. Копоть набивалась в протектор ботинок.

Подъезд. Дверь тяжёлая, пружина тянула обратно. Вошёл. Тёмно. Лампочка на втором этаже не горела — не горела третий месяц. Поднялся. Третий этаж. Ключ в замке — провернул, дверь открылась.

Квартира. Тёмная. Свет не включил. Снял ботинки. Куртку повесил. Сел на кровать.

Руки. Посмотрел. Пальцы красные от холода, костяшки обветренные. Ногти короткие, чистые. Ладони сухие, без мозолей. Руки следователя. Не рабочие, не сильные. Когда-то они держали ручку, составляли протоколы, подписывали ордера. Теперь лежали на коленях и ничего не делали.

Он сжал кулаки. Разжал. Пальцы хрустнули — беззвучно.

Лёг. Одеяло с пола — потянул, накрылся. Сигареты на тумбочке. Телефон на тумбочке. Бутылки на столе не было — выбросил утром. Пепельница пустая — вымыл.

Потолок. Трещина от угла к центру — давно, не росла. Пятно в углу — сырость. Квадрат на стене, светлее, где рамка. Не помнил, что в ней было.

Тело лежало. Глаза открыты. Снег за окном шёл. Фонарь мигал — отсюда, с третьего этажа, было видно, как он дёргается, будто пытается решить: гореть или нет.