Морок В.Е – Отступник (страница 3)

Спрота не окликнул его.

Глава 3.

У реки Игнат остановился.

Он не знал, зачем. Просто ноги сами встали. Может, потому что вода. Может, потому что тишина. Может, потому что впервые за долгое время ему нужно было — подумать. Не идти. Не бежать. Не прятаться. Просто — стоять. И думать.

Он смотрел на воду. Чёрная, торфяная. Она не отражала небо. Не отражала деревья. Не отражала его. Просто текла. Медленно. Как время. Как жизнь. Как всё. Он наклонился. Посмотрел вниз. И увидел — себя.

Не отражение. Тень. Тёмное пятно на чёрной воде. Оно двигалось. Медленно. Как будто жило. Как будто смотрело. Как будто — знало. Он смотрел на него. Долго. Оно смотрело на него. И не отводило глаз.

Он не помнил, когда последний раз видел себя. По-настоящему. Не в воде. Не в тени. Не в чужих глазах. А — в зеркале. Или в окне. Или в чём-то, что отражает. Он не помнил. Может, годы. Может, десятилетия. Может, никогда. Он не знал, как выглядит. Не знал, как выглядит его лицо. Не знал, кто он — снаружи. Только внутри. Только голод. Только тьма. Только — всё.

Он посмотрел на тень. На то, что было — им. И не узнал. Это было лицо. Человеческое. Но не его. Чужое. Как будто кто-то надел его маску. Или как будто он сам — надел чужую. Давно. И забыл снять. И теперь — не помнил, каким был. До. До всего. До леса. До ножа. До голода. До — себя.

— Кто я? — спросил он вслух.

Голос в голове ответил. Тихо. Но внятно. Как всегда. Как будет. Как было.

— Ты — тот, кто убил себя, чтобы жить. И теперь ты живёшь. Разве этого мало?

Игнат закрыл глаза. Долго стоял. Он не знал, что ответить. Он не знал, что думать. Он не знал — ничего. Он просто стоял. На берегу. У чёрной воды. У чёрной тени. У чёрной жизни. И ждал. Чего — не знал. Но ждал. Как всегда. Как будет. Как было.

Потом он открыл глаза. Посмотрел на лес. На тропу. На избу Спроты — оставшуюся позади. На всё, что было — там. И на всё, что было — впереди. Он не знал, куда идти. Но знал, что не вернётся. К Спроте — нет. В деревню — нет. В город — нет. Он пойдёт дальше. Куда — неважно. Важно — идти. Потому что если остановится — сядет. Если сядет — не встанет. Если не встанет — станет. Тем. Кем боится. Чем-то, что хуже. Хуже всего. Хуже — себя.

Он пошёл. Вдоль реки. На север. Туда, где, как говорили, живут люди, которые не боятся упырей. Потому что сами — не лучше. Туда, где, как говорили, есть тот, кто знает. Кто помнит. Кто — видел. Туда, где, как говорили, — конец. Или начало. Или всё. Или — ничего.

Он шёл долго. День. Ночь. День. Лес не менялся. Или менялся, но он не замечал. Деревья — те же. Мох — тот же. Тишина — та же. Только голод — сильнее. Он чувствовал его. В груди. В горле. В руках. Он знал: скоро. Ещё день. Может, два. И тогда — всё. Тогда — или есть. Или умереть. Или — стать. Тем. Кем боится. Чем-то, что хуже. Хуже всего.

Он вышел к деревне на закате.

Не к той, что была раньше. Другой. Маленькой. Пять домов. Озеро. Чёрное. Тихое. Как всё. Он остановился. Прислушался. Ничего. Ни собак. Ни людей. Ни жизни. Только дым. Один. Из одной трубы. Живой.

Он вошёл в деревню. Медленно. Рука сама потянулась к поясу — к тому месту, где когда-то висел нож. Ножа не было. Он потерял его много лет назад. Но привычка осталась. Привычка — это всё, что остаётся. Когда теряешь всё остальное. Привычка — это память. Без памяти.

Он прошёл мимо первого дома. Второго. Третьего. Никого. Ни звука. Ни движения. Только вода в озере — чёрная, гладкая, как зеркало. Только дым — из трубы. Только — тишина. Живая. Как будто кто-то смотрел. Из-за окон. Из-за дверей. Из-за — себя.

Потом он увидел девочку.

Она сидела на камне у воды. Лет семи. В белой рубахе. Босая. Смотрела на озеро. И не двигалась. Игнат подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Она не обернулась. Как будто ждала. Как будто знала. Как будто — всегда была. Здесь. На этом камне. У этого озера. В этой тишине. В этом мире. В этом — всём.

— Ты живая? — спросил он.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на него. Глаза были серые. Как у всех. Но в них было что-то. Что-то, чего он не ожидал. Спокойствие. И знание. Такое, которое бывает не у детей. Такое, которое бывает — у тех, кто уже умер. Или — у тех, кто ещё не родился. Или — у тех, кто между. Как он. Как все. Как всегда.

— Ты — упырь, — сказала она. Не вопросом. Просто сказала. Как факт. Как правду. Как всё.

Игнат не ответил. Он не привык, чтобы дети говорили с ним так. Чтобы дети — не боялись. Чтобы дети — знали. Чтобы дети — были. Как она. Как все. Как всегда.

— Я знаю, — сказала девочка. — Я вижу. Ты не первый.

— Кто здесь ещё?

— Никого. Все ушли.

— Куда?

— В озеро.

Игнат посмотрел на воду. Чёрная. Гладкая. Тихая. Как смерть. Как жизнь. Как всё.

— Зачем?

— Чтобы не стать такими, как ты.

Игнат молчал. Он смотрел на озеро. На воду. На себя. На то, чем он был. Чем стал. Чем — будет. Девочка встала. Подошла к нему. Ближе, чем он хотел. Так близко, что он почувствовал её запах. Тёплый. Живой. Как всё, чего он не чувствовал. Давно. Никогда. Всегда.

— Ты не должен бояться, — сказала она. — Ты уже не можешь причинить мне вред. Я уже не боюсь.

— Почему?

— Потому что я — тоже.

Игнат отступил на шаг. Посмотрел на неё. На рубаху. На босые ноги. На лицо. Обычное. Детское. Тёплое. Живое. И — мёртвое. Как он. Как все. Как всегда.

— Ты врёшь.

— Нет. Я умерла вчера. Утонула. Но не до конца. Я осталась. Как и ты.

Голос в голове засмеялся. Громко. Почти радостно. Как будто ждал. Как будто знал. Как будто — всегда.

— Вот видишь? Ты не один. Я же говорил.

Игнат не слушал. Он смотрел на девочку. И думал: что делать? Убить? Она уже мертва. Уйти? Она найдёт. Остаться? С ней? Навсегда? Здесь? У этого озера? В этой тишине? В этой — смерти? В этой — жизни? В этой — всём?

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Никак.

— Почему?

— Потому что имя — для живых. А я — не живая.

Игнат сел на камень. Рядом с ней. Посмотрел на озеро. Девочка села обратно. Рядом. Они сидели молча. Долго. Озеро было тихим. Лес — тоже. Всё — тоже. Как всегда. Как будет. Как было.

Потом она сказала:

— Ты идёшь на север?

— Да.

— Я тоже. Можно с тобой?

Игнат посмотрел на неё. На ребёнка. На мёртвого ребёнка. На то, чем он сам был. И понял, что не может отказать. Не потому, что жалел. Жалость — для живых. Потому что — не мог. Потому что что-то внутри — держало. Что-то, что было — им. До. До всего. Оно говорило: «Возьми. Не бросай. Как тебя не бросили. Как тебя — не оставили. Как ты — не один. Как все. Как всегда».

— Можно, — сказал он.

Она не улыбнулась. Просто кивнула. И стала смотреть на воду. А Игнат думал о том, что теперь он не один. И что это — хуже, чем он боялся. И лучше, чем он надеялся. И что теперь — всё. Теперь — начало. Теперь — конец. Теперь — он. И она. И лес. И вода. И — всё. И это — было. И это — будет. И это — есть.

Глава 4.

Они шли на север молча.

Не потому, что не о чем было говорить. А потому, что слова — лишние. Игнат понял это сразу. Девочка — тоже. Они просто шли. Рядом. Друг за другом. По мху. По корням. По камням. По тишине. И тишина была — не пустая. Живая. Как всё здесь. Как всё.

Девочка не отставала. Босая, в одной рубахе, по холоду, по сырости, по грязи — шла так, будто всю жизнь только этим и занималась. Игнат смотрел на неё. Украдкой. Не потому, что интересно. Просто — не мог не смотреть. Она была — загадка. Маленькая. Тихая. Мёртвая. Но — живая. Как он. Как все. Как всегда.

Он не спрашивал, как её зовут. Она не говорила. Он не спрашивал, откуда она. Она не рассказывала. Так было проще. Так было — легче. Слова — это то, что делает больно. Слова — это то, что связывает. А связь — это то, чего он боялся. Больше голода. Больше смерти. Больше — всего. Потому что связь — это потеря. А он не хотел терять. Он не хотел — ничего. Он просто шёл. Как всегда. Как будет. Как было.

К полудню лес поредел. Начались болота. Не те, что с кочками и клюквой, а настоящие — топкие, чёрные, с окнами чёрной воды, из которых поднимался туман. Пахло гнилью. Пахло чем-то древним. Чем-то, что было — до. До леса. До ножа. До голода. До — всего. Чем-то, что было — всегда.

Игнат остановился. Посмотрел на девочку.

— Дальше — трясина. Ты утонешь.

— Я уже утонула, — сказала она.

Он не нашёлся что ответить. Пошёл дальше. Она — за ним. По гати. По брёвнам, брошенным через трясину. Кто-то проложил её давно. Очень давно. Брёвна были чёрные, мокрые, скользкие. Игнат ступал осторожно. Девочка — легко. Как будто шла по сухой дороге. Как будто — не здесь. Как будто — не с ним. Как будто — всегда.