Морок В.Е – Архив тишины (страница 7)

* * *

Она шла домой по тёмным улицам. Без телефона, без карты, с тетрадью в рюкзаке и тремя кусками разорванной записки, спрятанными в разных местах квартиры. Пять тысяч наличными. Память подруги единственный бэкап, который система не контролировала. Пока.

В голове крутилась одна фраза, не Ленина её собственная, из того, потерянного вечера:

«Я согласилась на что-то, чего не помню».

Каждая кнопка это согласие. Просто разной степени.

Арина шла быстрее. Впервые за пять дней она не боялась. Она злилась. Злость была чёткая, горячая, и она знала: если позволит ей остаться система попытается её заглушить. Может быть, уже пытается.

Она не стала проверять телефон. Не стала доставать его из морозилки. Вместо этого села за стол, открыла тетрадь и записала:

«Мне нужна вторая версия. Не моя. Не Ленина. Третья — независимая. Кто-то ещё помнит, что происходило со мной. Нужно найти, кто».

И ниже, другим цветом красной ручкой, найденной на дне ящика:

«К. сказал: они не умеют стирать то, что не оцифровано. Значит, мне нужен свидетель, который не в системе. Который никогда не удалял. Который помнит всё».

Она знала, что такой человек есть. Она знала это так, как знала вещи, которые система не успела заглушить: не факт, а ощущение глубокое, телесное, как память мышц.

Кто-то из её прошлого никогда не пользовался сервисом. Кто-то, кого она удалила из памяти так тщательно, что не помнила даже имени.

Но помнила, что он существует.

ГЛАВА 6. «НЕ ТОТ»

Арина не спала.

Не потому что не могла — потому что боялась заснуть. Если сон это тоже память, значит, сон можно «заглушить». И она не знала, что система делает с теми, кто спит. Может, ничего. Может, всё.

Она лежала на диване, смотрела в потолок и перебирала в голове то, что Лена записала. Семь эпизодов. Семь расхождений. В каждом «спокойная» версия у Арины и «настоящая» у Лены. Шесть из семи про работу, про отца, про мелкие срывы, которые она не помнила. А седьмой?

Седьмой Лена записала, но не прочитала вслух. Сказала: «Это не про тебя. Это про кого-то другого, кого ты упомянула». Арина спросила кого? Лена ответила: «Ты не назвала. Ты сказала — он помнит. Больше ничего».

Он помнит. Не «он помнит меня» — просто «помнит». Как будто она говорила не о человеке, а о функции. О том, кто умеет то, чего не умеет система.

Арина встала, включила свет на кухне, открыла тетрадь. Перечитала свои записи. Потом перечитала Ленины Лена отдала листки, сложенные вчетверо, и Арина спрятала их в книгу на полке, между двумя другими клочками.

«Он помнит». Кого он? Откуда она знала полгода назад, что есть кто-то, кто помнит? Кто этот человек друг, коллега, кто?

Она закрыла тетрадь и поняла простую вещь: она не вспомнит. Память о нём стёрта, и стёрта глубже, чем всё остальное. Не «заглушена», а удалена целиком, с корнем, так, что остался только след — не образ, не имя, а ощущение. Как запах, источник которого не найти.

Значит, нужно искать не в памяти. Нужно искать снаружи.

* * *

Утром она пошла к матери.

Не потому что хотела — потому что надо было с чего-то начать, и мать была единственным человеком, который знал Арину дольше, чем Лена, и который не пользовался сервисом «шумоподавления» не из принципа, а потому что не доверял «телефонным штукам». Мать всё ещё платила за коммуналку через Сбербанк у кассы. Не имела аккаунта в Мнемо. Не удаляла ничего — из-за упрямства или из-за страха, Арина не знала.

Автобус шёл сорок минут. Арина сидела у окна и смотрела на осенние поля жёлтые, убранные, с островками стерни. Рука тянулась к карману, где обычно лежал телефон. Карман был пуст. Она сжала край куртки и стала считать столбы. До трёхсот не дошла автобус остановился.

Мать жила в двухкомнатной квартире на пятом этаже, с балконом, выходящим на гаражи. Дверь открыла в фартуке пекла пироги, как всегда по средам.

— Аринушка. Ты без предупреждения.

— Мам, мне нужно тебя спросить. Без телефона он у меня выключен.

Мать посмотрела на неё. Не как Лена — без тревоги, а с тем спокойным прищуром, с каким смотрела, когда Арина в шестом классе сказала, что не делала уроки. Мол, я знаю, что ты делаешь, но давай послушаю.

— Проходи. Чайник поставлю.

* * *

— Мам, ты помнишь, с кем я общалась полгода назад? Может, кто-то новый появился? Или старый вернулся?

— Арин, ты же знаешь, что я не слежу за твоей жизнью.

— Не слежу это одно. А замечаешь другое.

Мать налила чай. Села напротив. Пироги остывали на противне, и кухня пахла тестом и капустой запахом, который не оцифровать, не заглушить, не удалить.

— Был один. Мужчина. Ты приводила его сюда, на день рождения. В марте. Невысокий, в очках, молчал в основном. Ты сказала коллега по подкасту.

— Коллега? Как его звали?

— Ты не говорила. Я спрашивала ты отшутилась. Сказала: «Мам, тебе не понравится».

— А почему?

— Не знаю. Ты так сказала. И он мне... не понравился, честно. Не потому что плохой — а потому что смотрел на тебя так, будто знает про тебя больше, чем ты сама. Я таких не люблю.

— Как «знает больше»?

— Ну вот смотришь человек на человека и видишь, что он в нём читает. Обычно это влюблённые так смотрят или матери. А он нет. Он как... наблюдатель. Как будто ты задачка, которую он решает.

Арина дописала в тетрадь: март, день рождения, коллега, невысокий, очки, молчаливый. Мать запомнила лицо, не имя. «Смотрел как наблюдатель».

— Мам, а потом он приходил?

— Не знаю. Я его больше не видела. Но ты после марта стала... ровная. Не спокойная — ровная. Как будто тебя выгладили. Я даже звонила тебе спросила, всё ли хорошо. Ты сказала: «Лучше, чем обычно». И я испугалась, потому что «лучше, чем обычно» это не ответ здорового человека.

* * *

Арина вышла от матери с двумя пирогами в пакете и одним новым фактом: в марте кто-то был. Кто-то, кого она привела домой, значит, доверяла. Коллега значит, из офиса. Очки, невысокий, молчаливый значит, не Слава, не Лёша, не кто-то из тех, кого она помнила.

Она села на лавку у подъезда и открыла тетрадь. Коллега по подкасту. Она перебрала всех, кого помнила: Слава, Лёша, Марина-звукарь, Дима редактор второго сезона, Катя сценаристка, Паша внештатник, который писал про гаджеты. Все на месте. Все с именами, лицами, воспоминаниями. Ни один не подходил под описание: невысокий, очки, молчаливый, «наблюдатель».

Значит, его стёрли так чисто, что от коллеги не осталось даже вакансии.

* * *

Она пошла в офис.

Не в свой — в соседний, где сидела команда второго сезона. Дима работал там, и если кто-то знал про нового человека в марте это был он. Дима запоминал всех: кто пришёл, кто ушёл, кто чем пахнет. Это было его профессиональное качество и его проклятие.

Дима сидел за столом, заваленным дисками и наушниками. Увидел Арину обрадовался.

— Арин, ты где пропала? Слава говорил, ты приболела.

— Дим, вопрос. В марте у нас работал кто-то новый? Мужчина, невысокий, в очках?

Дима нахмурился. Привычным жестом так он всегда делал, когда доставал из памяти имя, — потёр переносицу.

— В марте? Нет. Не было.

— Точно? Может, внештатник, может, стажёр?

— Арин, я помню. В марте у нас был только Паша-внештатник. Больше никого. Хочешь покажу табель.

Он открыл таблицу на экране. Арина смотрела через плечо. Март. Шесть человек. Все знакомые. Никого нового.

— А если не у нас? Может, он пришёл на какой-то проект, на встречу, в гости?

— Арин, ты ищешь конкретного человека?

— Да.