Морис Симашко – Маздак. Повести черных и красных песков (страница 67)
Сзади стыли серые стены Мерва. Всю жизнь и сам он старался загнать своего бога в каменный квадрат… Он вспомнил сейчас свой жалкий человеческий страх, когда, втянув голову и опустив плечи, выходил ч^ерез узкие каменные ворота великого города. Они могли сомкнуться:, уводящие в небо башни. Люди сами создавали камни для этих башен: заваренные на крутом белке желтые маленькие прямоугольники. Миллионы их давили один на другой, цепенея в тупой неподвижной тяжести… Нет, они не сомкнулись. Он должен был сам подавить своего бога. Селение за селением, год за годом шел он сюда. Они хотели утвердить этим торжество своего Вечного Камня… Разве боги каменеют? Недаром же пророк запретил называть само имя бога!
Это для его маленького друга Бабура бог на всю жизнь остался важным стариком в расшитом золотом халате. А он никогда не знал бога геометрически точно. Даже мальчиком, в то бесконечно далекое утро^ на крыше. Черно-красный муравей на сухом стебле прошел через всю его жизнь. Видения бога не было…
Его всегда волновал Пророк. Человек со строгими глазами и высоким лбом, знающий истину и передавший ее людям… Он всегда понимал того Пророка, который реально проступал сквозь время и миражи чужой далекой пустыни.
Но Пророк менялся. Менялся с каждым прожитым мгновением. Борода его чернела, становилась обычной, в глазах загорались человеческие гнев и радость, резче поворачивалась голова, через поры на лбу проступали искринки пота… Не мог Пророк оставаться прежним, если сошлись в бесконечности две параллельные линии, вошла в жизнь ничтожная и недосягаемая Рей, а холодный камень все острее проявлялся в своей вечной арифметической тупости…
Каким же был для него Пророк тогда, на крыше?.. Борода еще оставалась сказочно белой. Все склонялось в восхищенной гармонии.
В теплые нишапурские ночи мерещились мальчику туманные видения Хиджры: гордый путь из Мекки в Медину[32]. Потоки людей в белых одеяниях шли через пустыню в предчувствии истинной веры. Зажженный Пророком огонь горел в глазах. Он вел их к незыблемой справедливости. А острые камни ранили ноги лишь в Мягком голубом отражении…
Но черно-красный муравей все полз по желтому стеблю.
4
Камень был послан людям в знак вездесущей реальности бога. Но почему же Камень?! Зачем нужно было Пророку облекать истину именно в эту форму?
Человек посмотрел вокруг. О чем думали сейчас эти люди перед святым Камнем? Зачем шли сюда, сбивая ноги, через горы и пустыни? Что принесли своему ощутимому богу?.. Каждый маленький бабур вспоминал здесь свою жизнь в принятом порядке, день за днем, как впервые взял в руку кетмень или весы, познал женщину, поцеловал ребенка, убил человека… Но почему они плакали, о чем тосковали?..
Он снова смотрел на камень. Живые зрительные образы детства вспыхнули и погасли. В правильной временной связи замелькали понятные бабурам периоды. Нишапурская школа Насир ад-Дина Шейх Мухаммед Мансура[33], моргающие глаза учителя. Потом школа в Балхе, полные схваток отточенной мысли самаркандские диспуты, плавные уступчивые споры бухарских мудрецов, исфаганские попойки, интриги, друзья, враги… Это была оболочка жизни, от которой не осталось даже ясно запомнившихся звуков.
Жизнь была в другом. Привычные бабуровы реальности сразу теряли смысл. Все здесь было относительно: время, пространство, равновесие. Заискрились синие волны ассоциаций…
Две параллельные линии сошлись нескоро. Он всегда знал, что они сойдутся. Это было в нем…
Великие недоговоренности чисел! Он читал, ощущал их у всех больших учителей. Они заставляли кровь биться в голове, отрывали мысль от тела, уносили от земли…
Для него числа никогда не были неумолимыми. Первый же знак, который он записал когда-то, дрожа от неумения, никак не хотел каменеть. Сразу же дрогнула струна. Заиграл один из оттенков радуги. Числа утверждались потоками звуков, волнами красок. Надолго ли?.. Тот же знак, выведенный вторично, прозвучал совсем иначе, переместился через всю радугу…
Числа слагались в бесчисленные вариации, в неперечислимые гаммы красок. Они гремели, рвались за барьер жалкой точности. Бескрайнее синее небо, пылающее солнце, теплая земля, черно-красный муравей на желтом стебле выражались таинственной симфонией переменных величин. Живая кровь пульсировала в них…
Там, в бесконечности, за барьером симметрии, сошлись две параллельные линии. Отвлеченная алгебра смыкалась с геометрией, утверждая поэзию непрерывного движения. Молнии Диалектики взрывали арифметическую тупость!..
Этот холодный камень — и теория переменных величин, к которой он привел математику! Как совместить камень с идеей движения? Его алгебра была уже научным искусством. Мог бы он дать ей такое определение, если бы не разработал «Трактат по теории музыки»?.. А бесконечная математическая прелесть рубои![34] Такое понятное единство поэзии и Математики!.. Рей была во всем: в музыке, радуге, переменных величинах.
Евклид не знал этой поэтической призмы. Большой грек не смог стать великим…
И разве можно было сказать, где и, когда приходило к нему это. Где и когда — всегда было важно для Маленького Бабура. Что же, стоя сейчас перед этим камнем среди сотен просветленных бабуров, он легко может призвать понятные им образы… Колыхание теплых листьев инжира, запах городской пыли, тахта над коричневым самаркандским арыком. Там за один день написал он «Трактат об объяснении трудного в заключениях в книге Евклида». И только через семь лет — два других: «Трудные вопросы математики» и «Необходимые предпосылки пространства». Как объяснить бабурам, чем занимался он эти семь лет, что делал следующие семь лет или предыдущие. Ведь они все это время изо дня в день ткали полотно, сидели за прилавками, переписывали законы. У них были свои бабуровы думы, радости и огорчения. Их пугали откровения рванувшегося в бесконечность разума. Непонятному они могли или молиться, или отвергать… Сослаться на ощутимо звонкие рубои?.. Маленький Бабур знал их на память, но в последнюю встречу искренне удивился, почему их так немного. Одного вечера хватило, чтобы перечитать их дважды…
Нет, для честных восторженных бабуров куда понятней был тот громадный с желтыми костяными подставками трон, на который сажал его когда-то рядом с собой в Шухаре легкомысленный хакан Шаме ал-Мулк[35], последний Караханид. И разве не потускнели сразу в глазах бабуров его рубои, когда недовольно скривились губы правителя Мерва. Страшнее всего была для них ответственность оценки… И все же, что тянуло их к рубои, кроме музыки и точности?..
Этот камень всегда был на его пути… Он радостно кричал свои откровения. Мысль была бесконечно щедрой. Эха не было. Камень тупо, скрадывал музыку.
Он растерянно оглядывался… Глаза Бабура были ведь ясными. Почему они не рвались за барьер?!
Бабур и потом гладил его руку. Но уже не при всех. Все чаще прислушивался он к шагам длинного Садыка. Повзрослевший Садык мог отнять уже не только свиток… Это были каждый раз другие Бабур и Садык. Много прошло их через его жизнь…
Менялась оболочка. Сущность оставалась: мягкий Бабур, холодный Садык, радостно прыгающие вокруг дураки, черные капли крови в серой пыли… Излучение бесконечности в его глазах раздражало. Он не понимал этого и пытался руками расталкивать камни.
Что еще было?.. Черный провал в куполе крыши, тысячи ночей наедине с небом. В Мерве он вычислил самый точный в мире календарь!..
Сухие камни обсерватории. Слезящиеся глазки расцвеченных старцев, претворяющих арифметику нег ба. в варварские видения. Скорпионы и тельцы, определяющие маленькие бабуровы судьбы. Круглые Сабуровы глаза, очарованные геометрией светил. Ведь им понятны и страшны были прямые линии. Шкурой своей знали они их тупую жестокость…
Что угадывалось там, за черным барьером неба?.. Да, Пророк всегда был самой большой его мукой. Ему не нужно было вспоминать книгу Пророка. Он изумлял бабу ров, читая ее на память с начала до конца и с конца до начала… Что же обещал Пророк?
Смысл обещанного эдема! Ощутимые арифметические радости в квадрате?.. В кубе?!
Может быть, вечная Рей?…
У гурий зовуще розовели тела…
Рей с удовольствием купалась во всех трех источниках, сидела в тени, жадно перебирая сверкающие камни. А потом вдруг рассмеялась. И арифметический рай рухнул до последней травинки!
Простейшее построение требовало закономерной для него противоположности…
Бог этот утверждался в прямой линии…