Морис Симашко – Маздак. Повести черных и красных песков (страница 69)

8

Фарси-дари, божественный язык фарси, они тоже одевали в камень!..

Слова-камни! Теплые когда-то, они быстро умирали, затертые таблицей умножения. Цветистые и значительные, слова эти были бесплодны, как бумажные вееры в руках болванчиков.

Он знал диалектику древних языков. Сначала каменели слова, потом фразы, цитаты, книги. Языки умирали. С ними умирали народы…

Языки могли жить только за тем барьером, где сходятся параллельные линии. Там терялись очертания, обновлялись формы, термины становились противоположностями. Чем больше слов вырывалось в бесконечность, тем уверенней был язык.

Слова давно ждали его. За внешней хрупкостью: таилась бесконечная потенция сопротивления. Ободранные в кровь, слова выбирались из-под камней и тут же устремлялись в небо. Даже раздавленные, они кричали.

Кувшин пустел… Что могло быть точнее термина! Слова послушно укладывались в размеренные квадранты. Строфы, рифмы, ритмы выражали прямую линию. И обманутый каменный бог благосклонно принимал их в свою тень…

Пройдя через все муки закованной мысли, он нашел наконец уязвимое место каменного бога. Голая мысль была беззащитна перед его тупой тяжестью. Слово бросало ему вызов. Оно упорно просачивалось в камень, взрывая его изнутри. От волшебного слова, — раздвигались горы. Люди оживали, это не было просто сказкой.

Сначала сам он не понимал этого. В слове виделось лишь убежище, где можно было успокоить разбитые Пальцы, молиться Рей. И вдруг каждое слово молитвы стало безудержно преображаться. Внешне покорное, оно таило вулканическое сомнение. Камни плавились от его скрытого жара!..

Так нашел он выход. Мысль, краски, звуки освобождались в слове. Оно все принимало: бурю переменных величин, неиссякаемую Рей, вечное сомнение Бога…

Его рубои были просты, как жизнь. Чем проще было слово, тем быстрее лопались цветистые камни. От них ничего не оставалось в памяти. А ведь искусственные слова высекались на красивых твердых камнях. Чтобы время не стерло, их щедро освящали кровью!..

Нет, никогда не считал он рубои занятием; Вина и любви в них было неизмеримо больше, чем видел он в жизни; В последнюю их встречу седой Бабур с восторгом расспрашивал о пьяных любовных приключениях, и лицо его потело при этом.

— Выражение радости жизни было понятно бабурам только в атрибутах, в форме, в камне. Они искренне считали его веселым пьяницей, ищущим мудрости в пивных. Чувствуя то неясное, бесконечное, что было скрыто за звонким барьером рубои, и не понимай, они понимающе переглядывались. Как обезьян к сетям их влекла не мысль, а ее скандальность. И через тысячу лет бабуры разных стран будут в честь него создавать клубы, пить там вино и, подвывая, читать рубои. По ним и угадают его…

Каменный бет молчал. Четкие квадраты рубои успокаивали его. Но был литературный Садык в безбожии своей злобной посредственности. Это он указывал на слово пальцем и, надрывая глотку, кричал о безбожии; И камень обрушивался всей своей тяжестью…

Что еще оставалось делать Садыку? Цветистые слова-камни ведь кормили его. Он торговал ими, как торговал бы халвой, если было бы выгодней.

Кувшин пустел…

9

Память посылала все это бескрайними приливными волнами. Вскипая, они разбивались о камень.

Камень требовал тишины. И когда он пошевелился, чтобы размять затекшие колени, худой желтый паломник слева яростно сузил глаза…

Сверкающие волны прилива растаяли где-то, оставив влажную лопающуюся пену. Уже в следующее мгновение память дала новую вспышку. Это были совсем другие отражения: неторопливые, перегруженные подробностями недавних событий…

«Он убоялся за сваю кровь и схватил легонько поводья своего языка и пера и совершил хадж по причине боязни, а не по причине богобоязненности…»

Так оно и было, как напишет потом стремившийся к точности Ибн-ал-Кифти[37]. Настоящего Бога нечего было бояться. В страхе людском нуждаются выдуманные боги…

Ослы взламывали черную тишину Мерва. Из рабада, со всех, четырех, сторон-обрушивался на город самозабвенный хриплый рев. Ночь была полна им до предела…

Но вот рев начал стихать, все чаще, слышались глухие страстные придыханья. Воздух успокаивался. Когда вернулась тишина, он встал, посмотрел на открытый сундук.

Чего юн медлил? Никто из друзей не придет проститься. Бабуры вместе с ним успели вырасти и состариться. Он знал это и все-таки ждал…

Тишина становилась слышней… Он поднял и положил на плечо сумку, взял палку от собак. Вчера ее вырезал из ореха соседский мальчик.

Еще раз посмотрев на сундук, он задул огонь… Перед дверью задержался…

Он давно ждал этого. С того самого дня, когда увидел глаза нового султана. Это были глаза Малик-шаха. Такие глаза были у всех Сельджукидов[38]: бешеные и неморгающие.

Бешенства во взгляде султана Санджара было меньше. Зато прибавилось что-то новое, чужое…

Малик-шах мог собственноручно перерезать горло невинному человеку, отобрать чужую жену, поджечь какой-нибудь город. Родился он в степи и был честным в своей ковыльной дикости. Так же просто он накормид и защитил бы гостя, не дал в обиду соседа, простил бы город…

Как-то он объяснял Малик-шаху пути светил. Тот, задрав голову, долго слушал. Потом вдруг зевнул, повернулся и ушел. Больше султан не заглядывал в обсерваторию. Небо было непонятным, а притворяться Малик-шах не умел.

Лучше всего старый султан чувствовал себя в степи. Там были джейраны, которых надо было догнать и убить. Можно было мчаться, не разбирая дороги!

Бог для Малик-шаха тоже был чем-то непонятным. Смутно помнились еще пестрые степные боги, простые и< незлопамятные. Их тоже не стоило обижать, тем более, что они и немногого требовали. Ему и в голову не приходило смешивать чье-либо непочтение к нему с безбожием. Врагам он мстил открыто…

Новый султан начал с того, что, собрав надимов, принялся разъяснять им наиболее сложные, по его мнений), главы учения пророка. Мысли были беспредельно примитивны, Язык мучил уши. Но какой восторженный шум подняли стосковавшиеся по премиям надимы! Сразу затерялся где-то сам пророк с его мудростью…

Они честно зарабатывали свой хлеб. «Надим должен быть согласным с правителем государства. На все, что произойдет или что скажет правитель, он должен как можно скорей отвечать словами «Отлично!», «Прекрасно!..». Так определил их необходимую для государства службу в мудрой «Сиясет-наме» великий Низам-ал-Мульк[39].

Султан Малик-шах тоже любил речи дежурных надимов. Они способствовали пищеварению. Зато новый султан ревниво вслушивался в каждое их слово…

В «Сиясет-наме» тонко говорилось и другое: «Кроме надимов прославляющих, умные правители государства делают своими надимами врачей и астрологов, чтобы знать не только свою мудрость, но и каково мнение каждого из них…» Когда он в первый раз показывал молодому султану пути планет, тот строго поправил его. и дал свои указания. Для султана Санджара стихи корана были ясными и законченными. Осилив их четкую форму, узколобый варвар искренне уверился в своей, власти над небом. Тем более, что об. этом днем и ночью кричат достаточно умные люди…

Что ему оставалось делать?.. Коснувшись рукой лба и поцеловав пальцы, он горячо восславил мудрость великого султана, которой подчиняются жалкие светила. Лишь на миг блеснули его глаза. Он ничего не мог поделать с ними. И в этот миг султан посмотрел…

Глаза всегда выдавали его!.. Сколько раз он притворялся дураком, подражал рабам с их мудростью молчаний. Но дерзость мысли в глазах была ему неподвластна…

Дальше было то, что повторялось всю жизнь: настороженное молчание, ласковые усмешки врагов, ускользающие взгляды друзей. И, конечно же, толки о безбожии. Он чувствовал это привычное стягивающееся кольцо…

Дадут ли ему уйти?

Он переступил порог, прошел к невидимой калитке, вышел на улицу…

Скоро он стал различать заборы. Они темнели с обеих сторон, становились выше или ниже, но не кончались ни на мгновение. Заборы вели, не выпуская…

Уже через сто шагов он почувствовал, что спина становится влажной, холодной. Дыхание было прерывистым. С невеселой усмешкой подумал он, что у него совеем белые волосы, ссутуленная спина, сухие морщинистые руки. Как пройдет он долгий путь хаджа? Дадут ли ему начать этот путь?

Заря застала его у большой мечети. Когда минарет стал розовым, он расстелил коврик. Сняв обувь, стал на него…

Сначала он смотрел прямо перед собой. Где-то там находился Вечный Камень. Кто знает, не шел ли он к этому камню всю свою жизнь…

Потом он плавно повернул голову направо… За глиняными переплетениями заборов поднимались к небу чудовищные валы Гяуркалы. Не верилось, что тысячу лет назад их строили маленькие земные люди: Еще выше, под синими облаками коченела громада Цитадели. Это туда забрасывал письма своей Вис неистовый Рамин. Они летели, привязанные к стрелам… Солдаты Искандера Двурогого проламывали и снова возводили. эти стены. Утверждая единство Запада и Востока, справлялась там когда-то его свадьба с царицей Роушан….

Две точки показались на отрогах Цитадели. Так и есть: старый Махмуд со своим ишаком. На древних стенах хорошо росли дыни, только воду приходилось возить снизу…

Он повернул голову налево… Здесь, внизу, было еще темно. Из-за большой чинары выступал, серый угол будущей гробницы султана Санджара. Дальше виднелись новые крепостные стены. Они были намного ниже старых. Зато хитрее располагались бойницы, больше было ловушек для тех, кто пришел бы их разрушать. Из века в век верили люди в прочность глиняных стен… Кто станет здесь сажать дыни? И какие стены придумают люди, когда освободятся от веры в эту прочность?