Морис Ренар – Повелитель света (страница 64)
Некоторые совсем не покидали своих домов. Другие, менее боязливые, старались выходить как можно реже. Они вздрагивали от малейшего колебания воздуха, делались мертвенно-бледными, если вдруг от слабого порыва приоткрывались двери, но особенно их пугал ветер. Дуновение, приводившее в волнение тополя Мирастеля, становилось предметом долгих обсуждений; пробегавший по листьям зефир казался предвестником зла. Его теплые прикосновения повергали людей в трепет. Они были бы только рады узнать, откуда дует этот ветер, что он есть на самом деле, но вслух подобные вопросы никогда не задавались.
По правде сказать, больше всего жители этих мест боялись, что их схватят сзади чьи-нибудь проворные руки, которые они заметят слишком поздно. Поэтому они постоянно оглядывались. Хлопнуть товарища по плечу, подкравшись к нему незаметно, стало смертельно опасно. В Белле во время игры в шары один сердечный больной упал замертво, когда партнер дотронулся до него таким образом. Как-то в среду неподалеку от Талисьё в кустах ежевики был обнаружен труп сельского сторожа. Производя в сумерках обход доверенной ему территории, бедняга зацепился рубашкой за колючки, но, будучи уверенным, что его схватили сарваны, принялся изо всех сил отбиваться, однако высвободиться не сумел и умер от страха, судя по застывшему на его лице выражению.
Население в массовом порядке покидало села. По улицам то тут, то там то и дело проходили группы людей. Иногда в гнетущей пустоте и безмолвии какой-нибудь смельчак крался вдоль стен с лицом пропащего человека. И, как и все, он поднимал глаза к небу – не с мольбой, но из чувства самосохранения: от неба люди теперь ожидали не столько спасения, сколько угрозы.
Поля опустели. Стада, охраняемые стайками детишек, все еще кое-где паслись на лугах; время от времени выходили на работу сплоченные группы земледельцев. Мрачная отрешенность звучала в приглушенных песнях и негромком смехе. Да и погода еще больше усугубляла тоску: июнь выдался угрюмым, и ветер гнал по небу серые тучи, закрывавшие солнце.
Каждый день, однако, в ту или иную церковь являлась траурная процессия. Составлявшие ее люди читали молитвы, прося Бога положить конец бедствию, сущность которого представлялась туманной. Как водится, страх становился причиной подмены понятий, и вот уже какой-нибудь священник пытался изгнать бесов с помощью средневекового обряда.
В соседних с Бюже регионах, однако, было не так тревожно. Край был эпицентром страха, который расходился лучами, ослабевая с расстоянием. В соседних странах, которые еще не испытывали опасений за собственную участь, царило спокойствие, а многие отдаленные государства и вовсе относились к сообщениям о сарванах как к газетным «уткам».
Невероятно, но в лагере скептиков и людей безучастных – хотя, будучи гостем Мирастеля, он и жил среди их антиподов – оказался и Максим. Его твердое здравомыслие моряка и солдата не позволяло ему признать сверхъестественное, а так как, похоже, только чем-то сверхъестественным можно было объяснить имеющиеся факты, он был близок к тому, чтобы начать отрицать уже и сами факты, во всяком случае в том виде, который им приписывали. Он был убежден, что все объяснится очень просто, когда разбойники потребуют выкуп, получат его и вернут похищенных целыми и невредимыми. По его мнению, единственными жертвами сарванов могли стать только невротики. Как ни пытался он всерьез проанализировать историю летающих людей и нелетающих орлов – этого перевернутого мира, этой сатурналии мироздания, – это ему никак не удавалось, вследствие чего в душе он полагал ее некоей театральной постановкой, фокусом иллюзиониста или каким-то обманом.
Несмотря на многочисленные предостережения, несмотря на беспокойство матери, Максим часто в одиночку уходил в горы и с натуры рисовал там акварели. Он говорил, что должен «набить руку» для того, чтобы снабдить цветными иллюстрациями трактат по ихтиологии. Он излучал необычайную самоуверенность и беззаботность и не упускал предлога, даже самого незначительного, чтобы улизнуть из замка. Когда возникала такая необходимость, он вызывался ездить за покупками и вместе с механиком отправлялся за провизией в большом белом автомобиле, который ему ужасно нравилось водить самому.
Во второй четверг июня Максим уехал в Белле – нужно было пополнить запасы карбида кальция. (Решено было вновь установить два прожектора; и теперь каждую ночь их двойной луч блуждал под коньком кровли в башне, которая походила на некую фантасмагорическую мельницу с причудливыми винтами и огнями.)
В Мирастель Максим Летелье возвращался уже в начавших сгущаться сумерках. По выезде из Сейзерьё – построенного на возвышенности, напротив замка и по другую сторону от заболоченной равнины – он вдруг пришел в восторг от красоты открывающегося вида.
Обширные пространства низин были окутаны туманом. Деревни, даже колокольни исчезли. Дымка, словно невесомый войлок, поднималась вплоть до линии небольших замков. Закат, этот король света и тьмы, великолепно обрисовывал контуры горы Коломбье, со всеми ее зубцами и ущельями. Восходящий мрак уже скрыл нижнюю часть гряды, но верхние скалы все еще рдели. Тяжелая туча висела над вершиной горы, похожая на кратер какого-то вулкана. Было в этом пейзаже нечто первозданное. Максиму казалось, что он вернулся на сто тысяч лет назад, когда вся эта равнина была дном моря, а горы извергали огонь… Луна справа от него поднялась над Шотанем, огромная и темно-красная, словно жаркое доисторическое солнце. И Максим думал о первобытных людях, сталкивавшихся со всеми ужасами этого так мало знакомого им мира, становившихся жертвами необъяснимых природных явлений, казавшихся им сверхъестественными, вследствие чего они, вероятно, жили и умирали с верой в чудесное.
Луна наносила на верхние слои тумана свои карминные мазки. Автомобиль спустился с холма и погрузился в дымку. Эта дымка была довольно густой. Максим заметил, что дорога исчезает уже метрах в десяти от капота. Он включил вторую передачу, миновал деревянный мостик, повернул налево и поехал вдоль невидимых теперь лугов Сейзерьё. После моста Тюильер ему пришлось еще больше сбросить скорость: извилистая дорога могла преподнести любой сюрприз.
В белесых сумерках едва вырисовывались неясные очертания рощиц. Над первыми болотистыми прогалинами неспешно поднимался пар.
Внезапно Максим резко ударил по тормозам и судорожно вцепился в руку механика:
– Смотрите! Что там такое?
Перед ними в густом тумане, совсем близко от земли, промелькнуло между группами деревьев нечто продолговатое – что-то вроде огромного веретена или воздушного шара, – живое и быстрое… Оно исчезло в дымке, которая словно раздвинулась перед ним, а затем снова сомкнулась, клубясь и завихряясь.
– Вы видели? – изумленно спросил Максим.
– Да, мсье. Здоровенный шар! А какая скорость! Километров девяносто, не меньше!
– Наверняка… Ха! Вот нам и открылась правда! – воскликнул молодой человек, постепенно прибавляя газу. – Так я и знал!
– Ах, мсье Максим, это, возможно, и не те вовсе, что похитили мадемуазель…
– Как!.. Так вы не видели?.. Не заметили ничего особенного?
– Нет, мсье Максим.
– Но корзина-то… корзина… У этого шара не было корзины!
– Мсье Максим полагает…
– Еще бы мне не полагать!
– Не видел. Эта штуковина так быстро двигалась…
– И ничего не слышали?.. Я тоже. Впрочем, учитывая, как громыхал и сотрясался наш двигатель…
– Да уж! Мсье Максим запустил его на полную мощность, когда переключал передачу… Ну вот мы и выбрались из тумана… Наконец-то!
Действительно, автомобиль уже поднимался по дорожке, ведущей к Мирастелю, и вскоре Максим смог обозреть окрестности с высоты замка.
Окутанное туманом пространство казалось совершенно неподвижным. На вихревой след, какой остается после проходящего судна, ничто даже не намекало. Высокая ущербная и бледная луна теперь касалась земли перламутровыми пластинами света. В небе парили разве что летучие мыши. Нигде в пределах видимости не было видно воздушного шара. Таинственный летательный аппарат, похоже обходившийся без экипажа, или же дирижабль-призрак, вероятно, продолжал скрываться где-то в тумане, тянувшемся в необозримые дали.
Въехав в ворота Мирастеля, Максим остановил автомобиль на заднем дворе.
К своему немалому удивлению, он увидел там родителей и прислугу – все они толпились вокруг легкой, со складывающейся крышей и объемистым коробом, конной повозки, владелец которой что-то оживленно рассказывал. Максим узнал в нем Филибера, концессионера, заведовавшего рыбной ловлей на озере Бурже. (Каждый четверг этот человек объезжал окрестные замки, развозя пятничную рыбу; именно он поставлял океанографу-ихтиологу все необходимое для его опытов и зарисовок.)
Итак, Филибер разглагольствовал. И Максим заметил, с каким серьезным и внимательным видом слушают его Робер Коллен и господин Летелье, тогда как на возвращение автомобиля никто даже не обратил внимания.
Посоветовав механику хранить молчание относительно дирижабля, сын главы семьи, подойдя к рыбаку, попросил того повторить свою историю с самого начала.
История эта была отнюдь не обычной и произошла в тот же день.
Дом Филибера стоит на берегу озера, неподалеку от Конжюкса. Около пяти утра он вышел, чтобы покормить кобылу, и на минутку задержался у озера – понаблюдать за рыбами.