Морис Ренар – Повелитель света (страница 176)
«Мне не помешал бы, – думал он, – какой-нибудь инструмент, позволяющий задействовать оба уха…»
Пока же, с помощью свернутого в трубочку листа бумаги верже, он смастерил импровизированный слуховой аппарат, который – не без пользы для дела – и пустил в ход.
Он был пленен, околдован, счастлив! Чары уже действовали, и он был не в силах от них избавиться.
В тот день о живописи Флоран Макс даже не вспоминал, весь его проведя на краю оврага. Он съел холодный обед, который Мари сунула в его сумку, а после полудня только тем и занимался, что вслушивался в этот шум да отдыхал, растянувшись на щебне или же задумчиво прохаживаясь по окрестностям, чтобы вскоре с новым воодушевлением приступить к осаде тайны.
Наступил вечер, нужно было уходить. Флоран Макс спустился с горы в сильнейшем возбуждении – глаза его блестели, щеки пылали.
Он не мог не вернуться домой; Мари сошла бы с ума от беспокойства! Но завтра…
А что, если к завтрашнему дню шум исчезнет? Ведь эту серию эхо способен нарушить даже малейший пустяк…
Флоран Макс сказал себе, что необходимо раздобыть какой-нибудь трактат по акустике…
Где зарождались эти звуки – в атмосфере? Или же они шли из-под земли?..
Одно он знал точно: данный шум со всей определенностью указывал на то, что это место, это собрание, эта городская площадь где-то существуют. Нужно узнать. Найти этот форум блаженства. Именно там он и должен жить. Только там. В другом месте он жить не сможет. Нет, не сможет…
Но почему ему все время кажется, что он уже где-то слышал этот шум? С чем связано это воспоминание?..
Возбуждение художника достигло предела.
В этот вечер он был воплощением радости, что живет, перемещаясь из одного тела в другое, и на правах богини почтила его своим чудесным присутствием.
И однако же, он еще не слышал в глубинах этого шума самого прекрасного голоса!
Он спускался по каменистым дорожкам, не видя, не слыша ничего, кроме воспоминания об этом несказанном эхо.
Жизнь играла ему свою веселую песню. Мир изменился.
И радость в соответствии со своей привычкой рвалась из его груди, словно любая людская форма была слишком тесной для божества.
– Что с тобой? – спросила его Мари. – Уж не заболел ли? А то красный как рак! Да и поздно уже.
Флоран Макс словно пробудился ото сна. Собирался ли он рассказать? Собирался ли он, спустившийся с горы, словно легендарный герой – с гор Гарц, он, побывавший едва ли не в гостях у фей, собирался ли он поделиться этой восхитительной новостью?
Опыт советовал молчать, ревность это ему приказывала.
Сокровище, которое он обнаружил, – им он не поделится ни с кем. Этот шум принадлежит только ему. Никто, кроме него, не вкусит его прелестей.
Он ответил неразборчивым ворчанием.
Мари смотрела на него исподлобья.
Поужинали в тишине, за столом, накрытом скатертью в сине-белую клетку. Но хотя физически Флоран Макс находился там, мысленно он переносился то к краю обрыва, то в неведомое ему место, где зарождался этот шум, место, которое он рисовал в своей голове исключительно за счет силы воображения.
Внезапно он вскочил на ноги и принялся расхаживать взад и вперед.
– Да что это с тобой? – ужаснулась Мари.
– Помолчи!
Воспоминание, оно не давало ему покоя! Этот феерический город, который он только что мысленно создал, эти купола, эти минареты, эти террасы, это безмятежное изобилие сверкающих сквозь туман дворцов и колонн – виде́ние всего этого возникло из его детства! Он вспомнил! Вспомнил!
Он смутно припоминает следующее. Ему десять лет. Он сидит на обтянутом гранатового цвета бархатом, с каймой из гобеленовой ткани стуле. Он смотрит куда-то вдаль, в пустоту, и видит сказочный город. На коленях у него книга в кожаном переплете, рассказывающая какую-то фантастическую историю, что-то там про путешествия. Но что это за книга – серьезная или сборник сказок? Этого уже и не вспомнишь… Просто подержанная книжка, вытащенная из отцовской библиотеки, которую впоследствии сожгли немцы… Текст он и сегодня, спустя тридцать пять лет, видит отчетливо. Да и как такой забудешь? То было одно из очарований детства!
Вот что написано в той книге, как это помнится Флорану Максу:
«…Часа в два пополудни караван снова двинулся в путь.
В знойном мареве дня воздух так дрожал, что пески пустыни походили на колышущиеся воды моря. Вследствие преломления света на границе между разными слоями воздуха в небе ежесекундно возникали обманчивые картины. Появлялись оазисы, поднимались и тут же исчезали горные хребты. Эти миражи были то перевернутыми, то прямыми; и, будучи иногда двойными, они являли нам химеру берега и его отражение в безмятежной волне.
Один из них был так красив, что нам показалось, будто мы наблюдаем спектакль в Оперном театре. Представьте себе божественный пейзаж, совершенно внезапно возникший на горизонте и убедивший нас в том, что там находится один из самых прекрасных городов в мире, – мы вошли в него при ослепительном свете луны, даже более яркой, чем солнце. Мы заметили просторную террасу, стены и балясины которой отражались в озере; и по обе стороны от этой террасы располагались здания архитектуры гармоничной и поразительной, при том что зданий этих, громоздившихся одно над другим в глубине миража насколько хватало глаз, было бесчисленное множество. Здесь же мы увидели купола и чрезвычайно тонкие башни, стрелами взметнувшиеся ввысь по всему городу; их было не меньше, чем корабельных мачт в забитом судами порту. Нечто вроде колокольни возвышалось над террасой; заканчивалась эта постройка блестящим диском, который заискрился, когда по нему ударило, как нам показалось, что-то вроде молоточка. Почти все мы сошлись во мнении, что то был какой-то тимпан.
По причине волнения, царившего по всей длине балюстрады, мы подумали, что различаем расхаживающих взад и вперед людей; но нужно заметить, что видение дрожало, словно было нарисовано на подвижном холсте, и что мы даже не успели как следует его рассмотреть – столь поспешно оно улетучилось.
Но самое занятное заключалось в том, что этот иллюзорный город, несомненно, был призраком какого-то реального города; однако же никто из нас его не узнал.
И это несмотря на то, что все мы, входившие в этот отряд путешественников, могли похвастаться тем, что объехали весь земной шар. Возможно, решили мы, этот прекрасный город из миража является столицей некоей империи, скрывающейся в неизведанных глубинах Африки, и где-то, отдельно от нашей цивилизации, существует другая.
Но подобные предположения противоречат здравому смыслу, и наши ученые спутники предпочли не согласиться с данной гипотезой, отвергнув задним числом это видение и заявив, что жажда, усталость и солнце вызвали у всех нас галлюцинации».
В памяти Флорана Макса отчетливо звучала исключительно эта последняя фраза. Он прикидывал, мог ли «тимпан» быть тем гонгом,
Он существует! Но где?
Стиль того повествования был не слишком архаичным. Он мог быть написан в начале XIX века, самое давнее – в конце века XVIII. Было ли в ту эпоху открыто какое-то королевство, какая-нибудь столица? Нет, лишь негритянские племена, небольшие местечки, состоявшие из саманных построек, вроде Абомея или Тимбукту. И разве не все уже было открыто ранее?
Однако же он существовал где-то, этот город, как бы далеко это ни было! Законы физики являлись тому свидетельством! Но тогда…
Флоран Макс был уверен, что книги ему уже не найти – ни той, которую он читал в детстве и которая затем погибла, ни другой такой же. Ему просто не от чего было отталкиваться в своих библиографических поисках…
В то же время интуиция ему подсказывала, что город находится вне досягаемости, что найти его не в силах человеческих и от этой мысли нужно отказаться, не стоит терять время в погоне за фортуной, когда она рядом; и, не имея возможности обнаружить источник этого восхитительного шума, нужно довольствоваться возможностью слушать его в любое время.
Тогда-то ему впервые и пришла в голову мысль – приобрести этот овраг, эту скалу и построить в том месте, где пробегает тропинка, павильон с божественно изысканной комнатой и обложенной подушками кушеткой, установленной именно там, где и слышится шум. И он, возлежащий на атласных тканях, будет слушать эти чудесные звуки, покуривая сигарету…
– Дорогой, умоляю, ответь мне, скажи, что с тобой…
Он уже собирался ответить: «А то, Мари, что я попросил бы тебя заткнуться. У тебя такой визгливый голос, будто тебя режут, бедняжку!» Но тут он увидел ее. Она все еще сидела, облокотившись на стол, и выглядела такой любящей и несчастной… А потом он подумал, что и его голос, когда он заговорит, будет звучать столь же неприятно, как и голос Мари. Ему стало жаль ее, потому что стало очень жаль себя, он подошел к ней, обвил руками и, прижавшись щекой к ее щеке, сказал:
– Прости меня, Мари, малышка. Я сегодня немного не в духе… Видишь ли, дело в том, что я старею, а так не хочется…
Но теперь он был согласен стареть.
На следующий день он, как и всегда, вышел из дома еще до того, как рассеялась мгла. Но он предупредил Мари, что вернется, вероятнее всего, уже глубокой ночью, так как хочет попробовать сделать этюд при лунном свете.