Морис Ренар – Повелитель света (страница 175)
– Как вы великодушны, ваша светлость, даже чрезмерно! – воскликнул он.
И, возгордившись сей псевдошекспировской формулировкой, он смаковал ее еще пару мгновений, но тут его ушей снова достиг этот странный шум.
Как и накануне, то было лишь мимолетное гудение, которое прекратилось сразу же, как только он его уловил. Будто дверь открылась и тут же закрылась – так по крайней мере показалось Флорану Максу. Но на этот раз на фоне гудения слышался некий шум, некое отчетливое звучание, более громкое и музыкальное…
«Вот те на! – сказал он себе. – Надо бы узнать, что это: рой мух или ручей?»
Он не слишком спешил достичь цели своего восхождения. В этот день даже самая незначительная неожиданность казалась преисполненной привлекательности, и потому приветствовалось все, что могло его хоть как-то развлечь.
«Должно быть, это какой-то подземный ручей, – подумал он, – который слышно лишь у одной из расселин».
Шум доносился откуда-то справа. Там обнаружился овраг, где участки скальной породы сменялись полосами растительности. Тропка, по которой следовал Флоран Макс, проходила по самой кромке расщелины, ограниченной с другой стороны могучей глыбой отвесной стены, сероватой и голой.
Положив на землю свои принадлежности, Флоран Макс спустился на дно оврага и прислушался. Неподвижность лишь усиливала тишину. Тут казалось, будто ты внезапно оглох. Ни малейшего стрекотания насекомого. Ни единой мушки, кружащей над чашечкой цветка.
Пейзажист еще больше напряг слух и повертел головой из стороны в сторону.
– Ну надо же! – пробормотал он. – Я, однако, уверен, что это был не просто шум в ушах. Скорее, это напоминало шелест клеверного поля в ясный солнечный день.
Он принялся рыскать во всех направлениях.
Но овраг, более широкий и длинный, нежели казалось с первого взгляда, преграждал ему путь беспорядочным нагромождением совершенно непроходимых лиан и колючих кустарников. Уж лучше было оставить эти исследования и снова подняться к тому месту, где он услышал шум, чтобы уже оттуда с точностью определить, откуда он идет.
Флоран Макс так и сделал. Методом проб и ошибок он вскоре снова обнаружил этот гул, не без удивления констатировав незначительность того пространства, где он был слышен. Полшага вперед, назад или в сторону – и он исчезал из слухового поля. Сколь узкой ни была тропинка, стоило Флорану Максу пойти по одному или же другому ее краю, как шум пропадал совершенно.
В общем, сперва он почему-то сравнил его с неким предметом, находящимся позади нескольких препятствий, между которыми существует лишь незначительный зазор. Такое сравнение весьма неточно, но это уже не имеет никакого отношения к нашей истории.
Установив столь любопытную особенность, художник немного приободрился. Словно изображая клоуна, он поднял одну бровь и театрально повел из стороны в сторону вытянутыми «дудочкой» губами.
Но как только Флоран Макс перестал гримасничать, лицо его приняло выражение самого искреннего удивления. Буквально в один миг случилась перемена сколь полная, столь же и неожиданная. Представьте физиономию человека, который полагал все случившееся шуткой и вдруг осознал свою ошибку.
Машинально он поднял глаза, прекрасно, однако же, зная, что
То, что он слышал, походило тем не менее на громкий гул проводов, натянутых между телеграфными столбами. Он знал, что если приложить ухо к деревянному столбу, то покажется, будто слышишь далекий шум, крики волнующейся толпы, собравшейся на какой-нибудь огромной городской площади, неведомо где. Эта иллюзия всегда казалась очень впечатляющей.
Итак, здесь не было ничего такого, что могло бы заменить небесную арфу или орга́н. Здесь присутствовала исключительно их музыка, зависшая в воздухе, в одной, казавшейся незыблемой точке.
Шум этой эоловой арфы повторял непрерывный и плавный аккорд, состоявший из бесконечного множества приятных трелей. Да, сомнений быть не могло: он шел откуда-то справа. Он шел от стены…
Флоран Макс вытянул голову на несколько сантиметров в этом направлении, прислушался; шум сделался тише. Он отвел голову назад; шум расцвел, словно волшебный цветок тишины.
Флоран Макс осмотрел стену более тщательно. Его отделяло от нее около сорока метров. Лучи восходящего солнца наискось падали на вертикальную горбатую циклопическую поверхность. Художник подумал, что она возвращает эхо.
Вероятно. Но эхо весьма своеобразное. Эхо, улавливаемое лишь в одной-единственной точке, как это бывает в криптах или базиликах.
Только тут он заметил, что стена прямо перед ним, как и во многих других местах, заметно вдается внутрь, образовывая большую округлую нишу, внутренность сферического купола, своего рода вогнутый отражатель, довольно обширный. То был свод, расположенный
Эта округлость, вероятно, обладала способностью сосредоточивать звуковые волны в одной определенной точке, и именно в центре этого акустического зеркала сформировался, если можно так выразиться, этот шум. К такому по крайней мере выводу пришел Флоран Макс.
В этом случае скалистая впадина проецировала до того места, где он стоял, звуки, шедшие с противоположной стороны… Но напротив находился лес, где – в чем он был уверен – не было ничего такого, что могло бы издать подобный шум, так как речь уже не шла ни о рое мух, ни о ручье, ни о телеграфных проводах, ни о клеверном поле, ни о завываниях ветра, пусть даже и среди пихт…
По мнению художника, происходило вот что: противоположный склон (тот, на котором рос лес) всего лишь перенаправлял к стене эту необычную гармонию, получая ее из неизвестного источника… Этот шум шел издалека… Он мог идти лишь из очень далеких далей – за счет серии рикошетов, отражений, эхо, в конце концов.
Путем воздушным или же наземным, но определенно из очень далеких далей.
То были голоса, шушуканья, дуновения, звуки легких шагов, шелест муслина… или же взмахи крыльев, живой говор, гул счастливой и подвижной толпы.
«Это прекрасно, – подумал Флоран Макс. – Столь же прекрасно, как какое-нибудь воспоминание».
Его глаза сощурились. Низкая и мелодичная, очень нежная нотка добавилась к жужжащему гулу, но тут же и умерла в патетических вибрациях. Художник узнал в ней ту же музыку, что звучала в прошлый раз, когда он проходил здесь.
Словно кто-то перебирал пальцами струны кифары. Или же звонил в колокольчик.
Шум не стихал, и ничто не нарушало его плавного журчания. Теперь Флоран Макс отчетливо различал планы в этой полифонической перспективе. Ему уже слышались голоса, причем одни из них казались более близкими, чем другие. На фоне этой музыки проявлялся какой-то гул, но, опять же, гораздо ближе…
Гораздо ближе к чему?
Гораздо ближе, черт возьми, к тому месту, к тому закутку, к тому аппарату (как знать?), из которого собранные звуки исходили, чтобы стихнуть здесь в результате странного стечения обстоятельств… Все выглядело так, словно в уголке некоего просторного зала, некоего форума, некой переполненной людьми агоры был установлен микрофон – беспроводной микрофон, приемное устройство которого – невидимое, неосязаемое и крошечное – находилось здесь, где-то в этой пустоте, напротив этой вогнутой скалы.
Но как объяснить, что все это стало поистине беспрерывной симфонией, а не смешением обычных шумов, которые и являются звуком жизни людей?..
Сначала Флоран Макс предположил, что благодаря какому-то физическому чуду ему удалось установить необъяснимую связь с неким привилегированным местом.
Вроде Венеции. Отсутствие какого-либо грохота подразумевало отсутствие лошадей и автомобилей; и потом, в свое время ему довелось побывать в Венеции, и поскольку то, что он слышал сейчас, смутно совпадало с его воспоминаниями об этом городе, из головы у него никак не шла площадь Сан-Марко. Вскоре он отказался от этой мысли; его память ею не ограничивалась. То расплывчатое воспоминание, которое так настойчиво всплывало в сознании, происходило не из города дожей. К тому же в этом шуме присутствовал периодический чуждый Венеции звон, наподобие колокольного. Наконец, голоса говорили не на итальянском…
– Это прекрасно, – повторял Флоран Макс. – Столь же прекрасно, как моя молодость.
Он почувствовал, как сжалось горло; почти болезненная судорога свела его брови; он уже готов был заплакать и сделал бы это с удовольствием.
В этот момент приблизились и другие голоса. На сей раз обман был столь полным, что Флорану Максу показалось, будто он находится в паре шагов от говоривших.
В голову ему пришла одна мысль. Он крикнул, однако же стараясь не вспугнуть гармоничных чужестранцев. Но ничто не указало на то, что они его услышали и что феномен, коему он являлся свидетелем, оказался реверсивным.
С этого момента он стал только прислушиваться – прислушиваться как можно более чутко.
Необычное зрелище являл собой этот дородный мужчина, остановившийся на краю оврага, на склоне величественной пропасти, с приложенной к уху ладонью, стоящий совершенно неподвижно в этом пустынном месте и обводящий пейзаж отсутствующим взглядом человека, полностью обратившегося в слух.