Морис Ренар – Повелитель света (страница 177)

До оврага он добрался с первыми лучами рассвета. На небе еще мерцала Венера. Сердце его стучало, мускулы внезапно похолодевших рук и ног то и дело сводила судорога, как у влюбленного, который идет к девушке, не зная наверняка, откроют ему или нет.

Он поводил головой из стороны в сторону, побледнел, улыбнулся…

Шум раздался там, где и должен был. Флоран Макс прислушался к нему, глядя на звезду, и решил, что между ними существует некое особенное и очаровательное сходство. Но Венера исчезла, размытая зарей, и он, оставшись с шумом наедине, заметил, что утром тот почти не отличается от вечернего, – никакого впечатления пробуждения, никакого временного затишья, ни одной из тех звонких флуктуаций, которые указали бы на чередование дня и ночи пожелавшим прислушаться к тому, как живет то или иное поселение Земли. То было нечто вечное.

Раздался гонг. Флоран Макс вытащил часы. Гонг звучал в его ушах с поразительной регулярностью и тут же затихал, словно красная звезда, которая возникает в небе и сразу же угасает в медленном диминуэндо. Семь минут и три секунды пробегали между каждым ударом. Каким бы ни был тот мир, время для него существовало. Тот мир и наш не были неизмеримыми. Тот мир, возможно, и был нашим миром.

Но наслаждение художника было нарушено неприятными звуками, которые раздались по ту сторону ущелья, в лесу.

Он вспомнил, что там прокладывали проселочную дорогу, и если вчерашний день ему удалось провести в тишине, то лишь потому, что это было воскресенье. Он подумал, что только ночи будут ему благоприятствовать, и вдруг замер, уловив – совсем близко – хруст гравия под железной набойкой башмака.

Уж не последовала ли Мари за ним?

Кто-то поднимался по тропинке… Флоран Макс заметил между двумя кустами крестьянина, шедшего с сумой через плечо.

Он быстро установил мольберт на том месте, где раздавался шум, и уселся на камень, будто работал. Этот человек вынужден будет его обойти. Он не сможет ничего услышать…

Незнакомец, к несчастью, оказался любителем поболтать. Воспользовавшись нежданной встречей, он немного отдышался, опустил сумку на землю, скрутил сигаретку, встал в паре шагов от художника и принялся наблюдать за его работой.

Флоран Макс дрожал. В ответ на вопросы он лишь угрюмо молчал, сидя, скрестив руки, перед чистым холстом… Придя в полнейшее замешательство, крестьянин удалился, сказав: «Извините».

Это что же получается: первый же прохожий может различить этот чудесный шум, расслышать его среди прочих, насладиться им, раструбить на всех перекрестках, что в горах происходит необъяснимый феномен!.. Разнервничавшийся Флоран Макс мысленно уже представлял разбитый прямо здесь шатер для прослушивания, удобно устроившихся в креслах, кружком, туристов, прижимающих к ушам небольшие слуховые трубки, соединенные с центральным устройством, конденсором-усилителем, установленным в той самой точке, где этот таинственный город проявляется за счет звуков.

Он купит этот овраг! Он станет владельцем этого эха!

Ближе к полудню чей-то голос украсил шум новой и бесподобной розой. Художник только что подкрепился; закончив смаковать восхитительный холодный кофе, сдобренный многолетней выдержки виноградной водкой, он раскуривал трубку. Голос пел так, как если бы какая-то женщина положила голову на плечо Флорана Макса и что-то мурлыкала ему на ухо. И, говоря «пел» и «мурлыкала», мы выражаемся весьма приблизительно, так как голос этот на самом деле и не пел, и не мурлыкал, и не говорил, и не вздыхал… Даже непонятно, какие тут можно подобрать слова. То была речь бессловесная, но однако столь же понятная, как звуки виолончели, то была нюансированная и тонкая поэма, не обращавшаяся к разуму… Этот голос обладал необычайными качествами. Он буквально ласкал, что было сущим пустяком по сравнению с той бесконечной нежностью, которую он распространял.

Он удалился, но каким-то чудом Флоран Макс не перестал улавливать его среди других голосов; и каким бы далеким ни казалось его пение, художник всегда распознавал его в общем хоре, где, в сущности говоря, голос этот был одним из многих.

Наступила ночь. Восторг достиг своего апогея. Небо сделалось звездным куполом, поднимавшимся все выше и выше. На самом деле, если бы они пели, вместо того чтобы только сверкать, небосвод издавал бы точно такой же шум, какой пейзажист сейчас слышал.

«Гармония сфер…» – подумал Флоран Макс.

Тем не менее город из миража не покидал его грез, и каким он его выдумал в своем прекрасном детстве, таким этот город и сейчас вставал перед ним – бледным и позолоченным, колышущимся и отсвечивающим, стоящим в том воздушном краю, где наши глаза способны видеть то, что создано Воображением.

Начиная с этого приключения жизнь Флорана Макса полностью изменилась. Он стал вести себя словно школьник, обнаруживший в горах тайный разлом, микроскопическую расселину ярко освещенной пещеры, где чудесным образом живут великолепные игрушки. Теперь он если где и был способен дышать воздухом, то лишь на краю этого оврага. Овраг был единственным в мире местом, где он смог бы поселиться, не испытывая желания оказаться где-либо еще. Уходя оттуда, художник, казалось, оставлял там лучшую часть себя и возвращался в деревню обычным автоматом.

Досадные неприятности преследовали его по пятам.

Овраг располагался на территории общинных земель и потому не подлежал продаже. Это оказалось горьким разочарованием.

Затем так случилось, что шум изменился.

Климат, температура, влажность значительно его ослабили. Зачастую его было едва слышно; но вероятно, ему приходилось преодолевать такие расстояния, обходить столько препятствий на своем пути к этой конденсирующей скале, что удивляться этому не следовало. Однажды во время грозы шум приобрел поразительную интенсивность. Зажмурившему глаза Флорану Максу казалось, что он находится посреди некоей ярмарки, развернувшейся по всей горе. Гонг звенел, словно большой соборный колокол, и дорогой его сердцу голос сделался похожим на легкий поцелуй. В другой день без видимой причины шум удалился и стал едва различим, и Флорану Максу, который всегда видел в нем город из миража, почудилось, что он рассматривает это неведомое поселение, ставшее вдруг лилипутским, в подзорную трубу.

Он часто медитировал. Его воображение создавало зрительный образ для этого феномена. Он представлял себе шум в виде пучка лучей. Скальная ниша немного накренялась, поворачивая к небу свою шероховатую раковину. Флоран Макс видел, как лучи прорезают ущелье, словно дерзкий мост, спускающийся к этой впадине прямо от леса.

Но до леса? Каким путем они следовали до того, как срикошетировать туда, на зеленую вершину? Откуда они доносились?

Как бы то ни было, но именно то место в лесу, откуда чудесное эхо отскакивало к скале, и стало фатальной точкой разрыва.

Прокладка проселочной дороги предполагала устранение нескольких кубов горной породы, для чего в скале были проделаны шурфы, в которые был заложен динамит.

Как-то утром Флоран Макс, слушавший шум с неутомимой радостью, содрогнулся, когда один за другим прогремели три взрыва.

Он обернулся, увидел в лесу светлую дыру, над которой поднималось небольшое облачко дыма, и тотчас же понял, что случилось несчастье.

Весь день Флоран Макс искал шум в окрестностях равнины, надеясь на то, что эхо всего лишь ушло в сторону. Подобные ожидания были лишены логики, но он уже не мог рассуждать здраво. Мертвенно-бледный, шатающийся, с потухшим взглядом, он остервенело продолжал свои тщетные поиски с обезумевшим лицом человека, навечно приговоренного к ссылке и одиночеству.

Чего бы это ему ни стоило, но он убежит от этой тишины!

Он обнаружит шум! За неимением самого города шум стал смыслом его существования. Он не мог уже жить без этой блаженной музыки, без этого любимого голоса!

Взрывы продолжались. Куски гранита взлетали в воздух, расшвыривая осколки, которые стрекотали, словно шрапнель. Наконец вместе с вечером пришла тишина. Флоран Макс продолжал лихорадочно рыскать по оврагу.

Восход луны застал его на вершине стены. Он ползал вдоль края пропасти, над округлой нишей, то и дело наклоняясь и прислушиваясь.

Сотней футов ниже овраг растягивал свой светлый ковер, усыпанный черными точками деревьев и кустарников.

Мари знала этот овраг вдоль и поперек.

Она явилась туда в четыре утра вместе с женщиной, которая засиделась вечером у нее в гостях.

Флоран Макс лежал в кустах малины, ничуть не смягчивших его ужасного падения. Он выглядел благообразным манекеном, залитым ярким лунным светом. Его поза казалась очень естественной и простой.

К счастью, в ней не было ничего отвратительного, но, к сожалению, и ничего красивого.

Он только что покинул мир, где не бывает вечного праздника. Быть может, теперь, в этот час, он уже знал все? Быть может, он уже знал, в каком месте вселенной переживает пору высшего своего расцвета тот город из миража? Или же он нашел его на берегах иного мира?

Но отыскал ли он свой шум, «столь же прекрасный, как какое-нибудь воспоминание»?

Некоторые сочтут, что да, – те, для кого воспоминание не так прекрасно, как надежда.