Морис Ренар – Повелитель света (страница 170)

Бредоне перестал петь. Над праздничным столом закружилось жужжание разговоров…

Вскоре к этому гудению примешался гул более хриплый и назойливый, который шел с улицы.

– Что это? – встрепенулся герцог.

Поднялся легкий переполох, нарушивший размеренный ход пиршества. Эрколе Торриджани, вскочив на ноги, исчез за гобеленами, чтобы взглянуть на площадь. Ганнибал Стекки и Лапо де’Платти, схватившись за шпаги, изготовились проявить свое легендарное мужество. Но Фальчиеро-младший одним взглядом остановил бретеров и, наклонившись к стулу Альфонсо д’Эсте, успокоил герцога:

– Пустяки, монсеньор. Согласно вашим указаниям и чтобы возбудить всеобщий интерес, я распустил слух, что статуя Баччо является одним из чудес Божьих. Наше объявление произвело, если позволите мне так выразиться, эффект разорвавшейся истины, сдержать которую не могла уже никакая человеческая защита. Результат всего этого – перед вами. Ведомые нашими людьми, сюда – приветствовать вашего кузена – явились все дилетанты и знатоки Феррары!

Эрколе, возникнув из-за гобеленов, проворчал:

– На площади черным-черно от простолюдинов. Требуют показать им статую… В любом случае, ваша светлость, бояться нечего: как обычно, все необходимые меры уже приняты. – Он похлопал рукой по рогу из слоновой кости, что висел у него на поясе. – И все же такие скопления людей мне как-то не по нраву, – закончил щитоносец.

Сквозь фламандские гобелены и через открытый дворик в галерею доносился глухой шум, приправленный отчетливыми апострофами, которые были будто зарницы в лучах заката:

– Баччо! Баччо! Статую! «Андромеду»! Покажи нам свое творение, Баччо! Оно принадлежит всем нам, всему городу!

Сделавшийся вдруг белее мела, Баччо вопрошающе смотрел на герцога округлившимися от испуга глазами.

– Вот и известность, дорогой кузен! – промолвил герцог. – Ступай! Покажись! Поговори с ними! Скажи, что увидят статую завтра, а сейчас пускай расходятся… Ха! Да не сию же минуту, черт возьми! Пусть еще немного понадрываются!.. Могучая серенада, клянусь Аполлоном! Слушай, Баччо, слушай во все уши. Едва ли на этом свете найдется такой хор, который мог бы сравниться с подобной какофонией!

Хмель славы уже начинал ударять в голову…

Тем временем мажордом Эрнандо подошел к хозяину и принялся с таинственным видом нашептывать ему что-то на ухо.

Резко повернувшись к нему, Баччо затараторил, словно неистовый автомат:

– Она вышла?.. Уже вышла?.. И гонец не встретил ее по пути?.. Тогда она должна была бы прийти!.. Простите, монсеньор… Даже не знаю… Кьярина, вероятно, уже где-то среди нас… Позвольте мне осведомиться…

Одолеваемый дурными предчувствиями, он тут же покинул свое место.

– Факел мне!

Нетерпение толпы усиливалось. В глубине вестибюля бодрые кулаки уже барабанили во входную дверь; в такт им среди песен, которые обычно звучат в ателье и мастерских, стучал дверной молоточек.

– Наверное, из-за этого сборища она и не может войти, – заметил Фалиеро Белли.

– Держу пари, – отозвался герцог, – она уже во дворце и просто не осмеливается предстать перед нами!

– Дай-то бог!.. Эрнандо, пойдем!

Баччо удалился, держа перед собой, словно связку факелов, канделябр с несколькими рожками. Мажордом последовал за хозяином, и они скрылись за воротами. Было слышно, как несчастный бегает по своему роскошному жилищу, переворачивая в нем все вверх дном. Застучали двери, с треском порвалась занавеска. Бесценные вещи со звоном полетели на пол, словно посуда. Каждая новая катастрофа сопровождалась мольбами мажордома Эрнандо.

Но грохот безумия и смятения становился лишь еще более оглушительным, и имя Кьярины звучало во всех помещениях дворца, то ясное, то неразборчивое, то близкое, то далекое.

Оно пронеслось по всему саду, затерявшись в самом его конце, после чего вернулось во дворец, звуча все тревожнее.

Эти призывы, несмотря на их громогласность, порой тонули в нарастающем с каждой минутой крике толпы.

– Кьярина! Кьярина! – звал Баччо.

– «Андромеду»! «Андромеду»! Покажи нам «Андромеду»! – настойчиво требовал своим разномастным голосом властный народ.

С другой стороны, уже и участники этой прерванной тайной вечери начинали обмениваться растерянными взглядами.

Эрколе Торриджани перекладывал из одной руки в другую свой рог из слоновой кости. Другие крошили хлеб, вертели так и сяк кубки… Лишь герцог, находя царящее вокруг смятение забавным, с огромным трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться. В голову ему пришла мысль, которая привела придворных в полный восторг.

– Музыку! – скомандовал он. – Музыку!

Оркестр мэтра Бредоне заиграл любимый паспье его светлости, и толпа ответила на него шумом веселого возмущения.

Вновь показался Баччо – в дальнем конце дворика, с уже погасшим канделябром. Он шел быстрым шагом, почти бежал в направлении ворот. Внезапно все те, кто наблюдал за ним с верхней галереи, услышали изумленный вскрик; Баччо резко остановился рядом с «Андромедой» и выронил канделябр, который, прокатившись по плиточному полу, упал в бассейн. Следовавший за хозяином мажордом завопил так, что все поняли: случилось нечто непоправимое.

Но как такое оказалось возможным? Одна из рук статуи отломилась и теперь валялась на земле.

Слуги, знатные вельможи, музыканты – все поспешно, вперемешку, спустились во дворик… И в едином порыве отпрянули: кисть другой руки, отделившись от бронзового запястья, упала на плиты.

Никто не мог понять, что происходит. То было чудо, чудо непонятное и отвратительное. На глазах у всех длинные борозды побежали по телу Андромеды, разрушая его словно забавы ради. Затем внезапно некий невидимый инструмент ударил благородную материю по локтевому сгибу уцелевшей руки. И самое ужасное заключалось в том, что, как показалось всем и каждому, удар этот пришелся не по металлу, а по плоти, так как никто и никогда не видел, чтобы бронза разрушалась подобным образом. Да, по плоти, разрезаемой лезвием, причем лезвием, ведомым злодейской рукой! И не только злодейской, но и весьма искусной, так как художник Фальчиеро-младший, в ужасе следивший за тем, как расширяется рана, решил было, что операцию эту производит некий искушенный в тонкостях препарирования анатом, конкурент Амбруаза Паре или Микеланджело…

Отвалилось предплечье… И однако же, то оказался действительно лишь кусок бронзы!..

Так или иначе, лишившись рук, Андромеда отнюдь не утратила красоты, разве что стала напоминать одну из статуй древности. Ее неподвижное и безмятежное лицо резко контрастировало с теми муками, которые, как казалось, ей только что пришлось вынести… Баччо обнял ее, отчаянно и безнадежно. Несмотря на это его объятие, почти тут же у статуи отвалилась голень – срезанная чисто, словно настоящая голень, отрубленная топором. И Баччо ничего не почувствовал, ничего не увидел, никак этому не помешал!

Теперь деструкция неистовствовала – с какой-то эротической яростью! – уже в нижней части живота.

– Тут явно не обошлось без магии! – заметил кардинал и, перекрестившись, начал произносить формулы экзорцизма. Теперь уже горло Андромеды получало порез за порезом.

– Барджелло![116] – вскричал герцог, всю веселость которого как рукой сняло. Теперь он выглядел скорее даже растерянным. – Приведите его! Будем вершить правосудие! Ганнибал! Лапо!

Подбежали спадассины. Ганнибал был бледен, Лапо дрожал.

– Разыщите барджелло!

Те бросились исполнять приказ, в то время как неутомимая толпа грянула с новой силой:

– «Андромеду»! «Андромеду»! Баччо!

Тысячи криков слились в свистящий шквал. Опасная буря требовала статую и ваятеля.

Баччо пошатнулся… На него наконец начало нисходить озарение… Мало-помалу одна за другой устанавливались связи… «Андромеда», портрет, изображение Кьярины… и… исчезновение все той же Кьярины… и… и… боже, колдуны!.. Он уже представлял себе, хотя пока еще и смутно, эту перевернутую гнусную практику, КОЛДОВСТВО НАОБОРОТ! Ах!.. В этот момент он сделался похожим на привидение, а его вопли зазвучали столь мрачно:

– Где ты, Кьярина? Душа моя! Любовь моя! Ответь мне! Кьярина! Кьярина! Держись! Я здесь, я иду к тебе!..

Никто не осмелился задержать его, уносящегося прочь.

Он распахнул парадную дверь дворца и увидел перед собой всю Феррару, бушующий океан людских голов и факелы, пламенеющие над этим океаном.

Его встретила овация:

– А-а-а!.. Статую! Статую! «Андромеду»!

Но первые ряды умолкли при виде Баччо, который был уже вовсе не Баччо.

Его безумные глаза прощупывали живое пространство, проклятую ночь.

– Позвольте мне пройти! – умолял он.

– Статую!

– Нет больше статуи! Нет ее больше!.. Я ищу монну Кьярину!.. Ее сейчас истязают!.. Кьярина!.. – завопил он во весь голос.

При виде его слез люди в ужасе и жалости начали расступаться. Он выбежал на соседнюю улицу, и вскоре его хриплые крики затихли вдали.

Кто-то уже сменил его на ступенях крыльца – силуэт молодой и мужественный, руки сложены рупором:

– Граждане Феррары! Вас пытаются обмануть! «Андромеды» Баччо делла Такка никогда и не было! Настоящее чудо света – я клянусь в этом перед лицом Бога – это статуя моего учителя, «Андромеда» Чезаре Бордоне!..

То был Фелипе Вестри, решивший не упускать представившийся ему возможности.

Резкий, гнусавый звук оборвал его выступление. Во дворце кто-то трубил в рог. Условленный сигнал! Сбиры, смешавшиеся с горожанами, повыхватывали кинжалы и шпаги.