Морис Ренар – Повелитель света (страница 169)
Тюбаль содрогнулся:
– Я не настолько влиятелен, мессир Бордоне… Что, по-вашему, я могу сделать? Кроме колдовства и наведения порчи, я ничего не умею.
– Этого должно хватить! С подобным оружием можно устранить любые препятствия… Вот только как поступить?
На мостовой раздались шаги еще одного спешащего человека. Чуть отклонившись от прежнего курса, он быстро прошел мимо по самой середине улицы – подальше от подозрительного портика, благоприятствующего ночной засаде.
– Если вы не желаете видеть монну Кьярину, вам лучше покинуть ваш пост, мессир. Она вот-вот должна появиться.
Чезаре тотчас же отошел от окна. Он повторял:
– Вот только как поступить? Ха! Располагать сверхъестественной силой – и тупо стоять здесь, ничего не делая… Как же поступить?
И он засы́пал еврея сотней вопросов относительно сглаза и порчи. Тюбаль отвечал на них сухо и вяло, позволяя честолюбивому Бордоне изнурять себя тщетными поисками.
– Найди же! Найди же хоть что-нибудь! – восклицал время от времени скульптор. – Уверен: ты отнюдь не до конца знаешь возможности своей магии. Ха! Да я сам найду, пусть я и не колдун! Черт подери! Обязательно найду!
Грубиян и забияка, он колотил кулаками один о другой, словно двумя таранами. Вдруг он посмотрел как-то странно на свои руки и неожиданно рассмеялся.
– Что с вами? – обеспокоенно спросил еврей.
– Что со мной, милейший? Ха-ха! А то, что если моя правая рука начинает болеть от ударов руки левой, то левая начинает болеть от ударов правой!.. То, дражайший Тюбаль, что мы не протираем только левый глаз, чтобы лучше видеть правым, но протираем также и правый, чтобы лучше видеть левым!.. То…
«Да он сошел с ума!» – подумал еврей.
На улице возникло оживление: с десяток дворян шествовали позади несшего фонарь слуги; все – в черном, с плюмажами на головных уборах и масками на лицах.
Они что-то обсуждали с важным видом, а один, весьма впечатляющей наружности, буквально нависал над соседями и шел, приобнимая их за плечи.
Но Чезаре и Тюбаль их не могли видеть – они уже покинули комнату.
Группа в плюмажах переступила через порог палаццо делла Такка. Маски тут же были сорваны, плащи отброшены в сторону, явив кавалеров в галантных облачениях – господина д’Эсте и его друзей, людей, преданных герцогу душой и телом.
Баччо, весь в золотисто-розовом, уже шел навстречу гостям. Его шевелюра ниспадала тяжелыми локонами. У него была изящная, гибкая шея и нежное девичье лицо. В Ферраре некоторые насмехались над его женоподобностью, но другие, вспоминая Рафаэля, относились скорее с симпатией к этой гермафродитной грациозности.
Он обратился к самому могучему из кавалеров, в этот момент поправлявшему свои рукава-буфы:
– Рад приветствовать в моем скромном жилище свободомыслящего покровителя искусств! Монсеньор, ваш раб почтен более, нежели имеет слов выразить это…
– Поменьше пустой болтовни, кузен! Статуя – вот что меня интригует!
– Пожалуйте сюда, ваша светлость!
Баччо сам выбрал время визита, памятуя об анекдоте, который ходил по поводу «Юпитера» Челлини[115], и полагая, что «Андромеда» только выиграет от искусной подсветки. Более сотни больших канделябров освещали
При входе вновь прибывших в галерее заиграла музыка, и явившиеся раньше приветствовали их. Тут же вокруг статуй образовалось наиучтивейшее и наигалантнейшее столпотворение; украшенные медалями токи смешались с плюмажами, шелка тканных золотом симарр зашуршали от соприкосновений с тафтой камзолов, и прекрасные шпаги в их кожаных ножнах ощутили на себе ласки сильных мужских рук.
Почти тотчас же установилась тишина. Все замерли в ожидании суждения его светлости. Герцог мешкать не стал.
Несколько раз обойдя все три статуи, он произнес:
– Belissima! То, что и требовалось! Браво! Рад, что ты в точности следовал моим указаниям. Завтра на площади она произведет настоящий фурор. Повторюсь: belissima!
Не скрывавший своего удовлетворения Баччо поцеловал ему руку.
Это стало сигналом к дальнейшим славословиям. Каждый счел необходимым отметить тонкую идею скульптора выставить на всеобщее обозрение три статуи вместо одной; а что касается «Андромеды», то, как только герцог высказал свое одобрение и стал известен тот факт, что он сам так или иначе вдохновил автора на этот шедевр, суперлатив belissima прозвучал еще столько раз, что можно было подумать, что все находятся в церкви Святого Франциска, где эхо шестнадцать раз повторяет одно сказанное слово.
– Belissima! – смаковал кардинал Помпео Малатеста, папский комиссар.
– Belissima! – решал Фальчиеро-младший, придворный художник.
– Belissima! – соглашался Эрколе Торриджани, неизменный щитоносец Альфонсо.
– Belissima! – заключал резчик Фалиеро Белли, чьи камеи пользовались ошеломляющим успехом.
– Belissima! – подхватывали Ганнибал Стекки и Лапо де’Платти, личные спадассины герцога, злобные сторожевые собаки, не ведавшие страха.
Сияющий, словно молодой бог, Баччо ликовал. Время от времени он с блаженным видом поглядывал на звездное небо.
Но герцог, изображая безучастность, уже отвел в сторонку Ипполито Малеспини, главного конюшего, и теперь беседовал с ним о конном параде, которым он хотел сопроводить свой въезд в Модену. Гости фланировали по дворику, болтая о том о сем. Соединенные попарно карликовые спаниели и левретки сновали между ног, подозрительные и боязливые.
А наверху, в отведенной под банкет галерее, выстроившиеся вдоль балюстрады слуги готовились к приему гостей. Эта часть дворца была освещена очень ярко; фрески словно выступали из стен, а фламандские ковры, коими были завешены аркады, манили своими сине-зелеными пейзажами, населенными эпическими героями. В том месте, где должно было пройти собственно пиршество, они создавали фон невероятного изобилия, на котором были видны музыканты, дующие в волынку, рожок и флейту, скребущие лютню и теорбу или пиликающие на виоле д’аморе… Ночь расточала благодушие.
После непродолжительного периода всеобщей праздности Баччо услышал окликнувший его голос герцога:
– Ну что, единственный? Ужинать будем?
– Сию же минуту, ваша светлость!.. Ваше высочество изволили предвосхитить тот час, когда… Но, полагаю, мы и так уже в полном составе…
– Хе! Любезный кузен, вижу, ты не слишком доволен – уж и брови нахмурил… Но черт возьми! Мессир скульптор, где же божественная модель твоей божественной статуи: эта драгоценная Кьярина, которую я просил тебя показать мне?.. Или, по твоему замыслу, она должна выскочить из торта, имея на себе не больше покровов, чем «Андромеда», – и все это для того, чтобы мы смогли объективно и безошибочно оценить их сходство? Если так, то bravissimo! И давай тогда уже созывать всех к столу!
– Ничего не понимаю, монсеньор… Кьярина до сих пор не пришла… – пробормотал Баччо, теребя вышитый кончик своего воротничка. – Через минуту-другую, вероятно…
– Я голоден, – отрезал герцог.
– Тогда поднимаемся, поднимаемся! Если ваша светлость изволит возглавить нашу скромную процессию…
Мажордом пару раз кашлянул – разумеется, нарочно, – и музыка тотчас же стихла, но три гитариста заиграли ритурнель карнавальной песни, сочиненной самим герцогом, а певец Бредоне затянул первую строфу. Поэты из кортежа принялись припоминать стихи, которые им предстояло декламировать одному за другим во время пирушки.
Баччо пребывал в наимрачнейшем своем настроении.
– Хватит уже! – сказал ему герцог. – Не накручивай себя, успокойся. У женщин всегда находится какое-нибудь украшение, которое никак не желает становиться на место, из-за чего они постоянно опаздывают…
Несмотря ни на что, молодой человек оставался угрюмым и хмурым. Блеск стола, заставленного светильниками, чеканными вазами, хрустальными графинами и кубками с ножками в виде дракона, казался ему до безобразия тусклым. Слуги, эти тупицы и бездельники, несли уже кувшины с фриульским вином. Праздничные изыски, должным образом сервированные на украшенных гравировкой блюдах, имели для него вид совершенно бурлескный. Несмотря на то что повар изощрился воспроизвести симпатичную часовню, наподобие той, какую можно увидеть в соборе города Лукка, Баччо пренебрег этим восьмигранным, с куполом и колоннами, храмом, коим оказался пирог. «Неаполитанская крестьянка», прелести которой были выложены кусочками хорошо прожаренного молочного поросенка, вызвала у него чуть больше интереса, однако жареный каплун в форме небольших человечков показался ему «безобразным и отвратительным».
Из цукатов, имитировавших грот, в котором отдыхала миндальная Калипсо, он приказал убрать нимфу, чтобы она не раздражала глаз, так что корабль Улисса с его корпусом из павлиньих грудок, парусами из теста, ванильными веслами и грузом специй дальше плавал уже без какой-либо определенной цели.
Гости уселись на стулья с высокими спинками.
– Оставьте место справа от меня свободным – для Кьярины, – сказал герцог. – Я намерен насладиться подобным сокровищем и преподнести ей вот это колье с изумрудами.
Эрколе Торриджани, щитоносец, сел по левую от герцога руку.
– Ваша статуя просто восхитительна, мессир Баччо, с какой точки на нее ни смотри! – заметил кардинал Помпео Малатеста. – Даже отсюда она производит грандиозный эффект! Вам не кажется, что сейчас, в рыжеватом свете ламп, она пользуется одиночеством для того, чтобы полюбоваться своим отражением в бассейне? Но от этого фонтана, от этих струй воды ее зеркало затуманивается – и вот она уже как настоящая Андромеда, возвышающаяся над морской волной, которая никогда не бывает зеркальной!.. Так познакомимся мы все же сегодня с монной Кьяриной или вы опасаетесь ухаживаний Альфонсо и потому задумали какую-то хитрость?