Морис Ренар – Повелитель света (страница 172)

По его указу местные санкюлоты и «вязальщицы»[118] явились во владения посла и канониссы и схватили их. Маркизу и его сестре пришлось снести тысячи насмешек и издевательств.

В конечном счете их вздернули на фонаре фронтона, на деревенской площади, неподалеку от их родового имения. Ночью один верный слуга снял трупы и похоронил их на территории замка. В эпоху Консульства этот благородный человек передал удел маркизу Теофану, вернувшемуся из Кобленца, где, вполне возможно, маркиз пересекался с Людовиком де ла Коммандьером, предком автора этих строк.

Трупье даже юношей не мог рассказывать обо всем этом без горечи. Его голос дрожал от гнева, когда он описывал казнь посла и канониссы. Он то и дело погружался в задумчивость, подолгу, может быть, даже слишком подолгу размышляя о гибели своих предков, о неприязни, а порой и открытой враждебности всякого сброда ко многим поколениям владевших этим имением Трупье.

Это наваждение, однако же, довольно долго оставалось на втором плане, поскольку до смерти его отца, маркиза Фюльбера, первостепенное значение для господина де Трупье имела любовь к науке.

Маркиз Фюльбер! Он был лишь егермейстером, но исполнял свои обязанности – вы уж извините за выражение – по максимуму. Мне и сейчас помнится его нелепая внешность мелкопоместного дворянина, крепкого, грубоватого и ворчливого, всегда расхаживавшего в гетрах из кожи и кизячной шерсти, всегда пахнувшего порохом и перьями.

Ничто не занимало его так, как охота. Он уделял ей все время, когда не пережевывал снова и снова свое отвращение к демократии и сожаление о королях. Его егеря, которых отбирали, словно кулачных бойцов, были предельно жесткими по отношению к мародерам; на то у них имелся приказ, не исполнявших который ждало немедленное увольнение. Их хозяин изливал на браконьеров свой гнев аристократа, затаившего обиду на победителей из числа всякого рода отбросов общества. Однажды вечером лет пятнадцать назад егермейстера нашли мертвым где-то в лесной глуши; вся грудь его была изрешечена мелкой дробью.

Я присутствовал на его похоронах. Он упокоился рядом с послом и канониссой, среди других предков в округлой крипте, расположенной под часовней имения.

Савиньен тяжело перенес этот новый удар судьбы. Он готов был на все, лишь бы смерть отца не осталась неотомщенной. За неимением доказательств их вины убийцы, однако же, были выпущены на свободу, а мой друг сделался ипохондриком. Начиная с этого дня он заточает себя в четырех стенах своего владения и больше его уже не покидает. Отныне он прекращает любое активное участие в научном движении; по крайней мере если он и продолжает трудиться, то втайне, так как академии больше не получают сообщений о его работах. Одни считают, что он навсегда покончил с научными изысканиями, другие обвиняют его отнюдь не в праздности, но просто-напросто в молчании, говоря, что он лишает родину результата своих опытов исключительно назло правящему режиму. Мало-помалу о нем забывают.

В 1884 году, если меня не подводит память, он женился на своей кузине д’Аспреваль, которая уже в следующем году умерла при родах. Их сын, граф Сириль, скончался три года тому назад. Мой последний визит в имение Трупье был как раз и обусловлен желанием отдать ему последний долг. Вот, кстати, обстоятельство, заслуживающее упоминания и довольно зловещее: встречались с маркизом мы в основном на похоронах.

Тогда шел 1908 год. Господин де Трупье покидал свой замок не чаще, чем папа – Ватикан; но, опасаясь его чудачеств, я уже не искал с ним встречи. Он предстал передо мной во всем совершенстве своей мрачности и странности. Его рафаэлевское лицо вполне могло бы послужить моделью для какой-нибудь восковой маски Злобы; да что я говорю! – он весь казался воплощением злобы. Сам он относил недавнее несчастье на счет ненасытного коварства сельских жителей и, полагаю, был прав. Покойный молодой граф Сириль, спортсмен и любитель приключений, обожал гонять с ветерком на машине. Нескольких задавленных кур и спаниелей, пары-тройки едва не сбитых местных жителей вполне хватило для того, чтобы его темно-красный автомобиль, который наши конструкторы нарекли дубль-фаэтоном и на котором он носился по макадаму республики, приобрел в окру́ге дурную славу. Однажды ночью, когда он возвращался в замок, в горло ему вонзилась проволока, натянутая между деревьями, стоявшими по обе стороны от кратчайшей проселочной дороги. Проволока лопнула, благодаря уж и не знаю какому капризу Провидения, которое, однако же, в своей защите молодого графа не пошло дальше этого. И действительно, порез вызвал осложнения. Вкупе с обедненными гуморами этого семейства, которые еще больше подпортил новый родственный брак, они убили всяческую надежду на продолжение рода.

Сколько дворянских колен приходило к этому несчастному концу, к этой жалкой омеге!.. Савиньен остался один, и, по некоему поразительному совпадению, в крипте также осталось место всего для одной могилы.

Когда все поднялись наверх, господин де Трупье задержал меня у своего саркофага, и волей-неволей мне пришлось выслушать его сетования. По мере развития этого монолога он возбуждался все больше и больше. Сцена быстро стала откровенно театральной.

Мы находились внутри просторного склепа, сырого и холодного. В ниши его стен были замурованы гробы, а шаги Савиньена по погребальным плитам отдавались глухими звуками. Он расхаживал взад и вперед. Снабженная решеткой отдушина, проделанная над нами в мощеном полу клироса часовни, проливала на это место сероватый сумеречный свет, столь характерный для подземелий; фимиам вился здесь едва заметной волнистой полосой, словно длинная и живая паутина, и его аромат смешивался с землистым и тлетворным запахом, стоявшим в крипте. Жалобы маркиза глухо поднимались в этой могильной атмосфере, бывшей средоточием тишины, и столь же глухо звучали имена усопших, которые он перечислял одно за другим. Я наблюдал, как он бродит в полумраке вокруг ротонды, указывая эпитафии в порядке кончин, беря в свидетели своего несчастья шевалье, коннетаблей, щитоносцев и командиров полков, камергеров, фрейлин, маршалов, посла, канониссу, егермейстера и графа Сириля и клянясь их душам в том, что он за них отомстит, отомстит даже ценой своего спасения.

Мне тем временем казалось, что я их вижу – всех этих окружающих меня мертвецов, помещенных в гробы в доспехах или в униформе, в придворном платье либо в мантии сановника ордена Святого Духа. От этого видения мне стало дурно, меня пробил холодный пот, и я постарался как можно скорее погасить порыв маркиза… Наконец его возбуждение спало, сменившись полнейшим ступором. Мы покинули крипту, и в тот же вечер я улизнул, сохранив о господине де Трупье самое тяжелое впечатление.

Могильный эпизод, при котором я присутствовал, не раз повторялся и после того, как разъехались приезжавшие на похороны гости. Мне стало известно, что господин де Трупье отныне делит свою жизнь между криптой и мастерской. С озлобленностью в сердце и с наукой в душе он переходил, как поговаривали, из одной в другую, размышляя здесь, работая там, при том что никому не удавалось проникнуть ни в предмет его исступленных раздумий, ни в цель его исследований. Он переходил из крипты в мастерскую, словно от невыразимой печали к безрадостной надежде; и дедовское имение, в котором его роду предстояло угаснуть вместе с ним, никогда еще не выглядело столь скорбным.

Впрочем, это жилище всегда имело унылый вид. Трупье одиннадцатого столетия возвели его на горе, в самом центре своих владений. Представьте себе стоящую посреди мрачного леса темную гигантскую скалу, вершину которой венчает крепость, – именно таков этот замок, заметно возвышающийся над своим основанием. Этот холм, оканчивающийся архитектурным сооружением, этот базальт, украшенный множеством остроконечных башенок, – все это наводит на мысль о циклопических сталагмитах. То был замок, погруженный во мрак, феодальный и огромный, элегический и романтичный, в чем-то (уж и не знаю, в чем именно) даже невообразимый – рейнский, если попытаться описать его одним словом, – из тех, какие могут родиться разве что в воображении Гюстава Доре, решившего проиллюстрировать самую зловещую из сказок Перро; или даже лучше, быть может: оригинал одного из тех ошеломляющих кроки́, которые Виктор Гюго набрасывал чернилами, кофейной гущей и сажей в зависимости от своей ужасной фантазии и который он бы назвал «Геппенефф» или «Корбю»[119].

Если экстерьер этого вогезского замка кажется геологическим, то его интерьер выглядит монашеским. Поддерживаемые малыми арками галереи, напоминающие монастырские, ведут в комнаты со сводчатыми потолками. Едва ли какое-то другое обрамление подошло бы лучше задумчивым прогулкам обремененного знаниями и меланхолией отшельника; своим декором этот замок напоминает дом Ашеров Эдгара По, в котором обитает одно из созданий Гофмана.

Господин де Трупье часто принимал меня у себя в годы нашей молодости, еще при жизни охотившегося в этих краях маркиза Фюльбера. Мне не очень нравились эти визиты, и, покидая замок, я всякий раз испытывал необъяснимое облегчение, будто избегал тем самым большого несчастья. Близость множества умерших предков наполняла все вокруг атмосферой неприкаянности и тревоги. Мне казалось, что вся цитадель – это крипта и затхлый запах церкви и катакомб поднимается до самого чердака. Я отклонил без каких-либо других на то причин с полдюжины приглашений поохотиться в окрестных лесах на оленей и старался никогда не ночевать в этом доме, где нет ни одной кровати, на которой кто-нибудь когда-нибудь не умер бы.