Морис Ренар – Повелитель света (страница 164)
– А что, если мы проведем ночь здесь, приглядывая за статуей? – предложил Фелипе. – А то вдруг еще явится какой-нибудь завистник с молотком…
– Иди-ка ты лучше выпей, мой мальчик, – последовал ответ. – Мы, комаччинцы, ничего не боимся. Ступай выпей с товарищами. Вот тебе два пистоля; больше у меня нет. Но завтра…
– Завтра ваше имя прогремит на всю Феррару!
– Да-да. До завтра, Горо!
– Мы так вами гордимся, Чезаре Бордоне!
– До завтра, Бартоломео.
Фелипе Вестри повернулся в дверях и, потрясая своим фетровым током с ярко-красным пером, воскликнул:
– Слава Комаккьо!
Воодушевленные открытием, остановились и другие подмастерья и приветствовали Чезаре тем же восторженным воплем:
– Слава Комаккьо!
Комаккьо!..
Оставшись наедине с гипсовой великаншей, Чезаре слушал, как звуки здравицы прокатываются в его сознании, которое наполнилось воспоминаниями и надеждой, рисуя пейзаж его судьбы.
Он снова видел свое убогое и грязное детство на берегу адриатических лагун, среди рыбацкой детворы, все горести и остервенения своей жизни…
И вот его, сына комаччинского погонщика мулов, сына самого жалкого гражданина самого жалкого поселения, будут называть Комаккьо – по имени его родного города, как Перуджино, как Винчи!
Ох! Фелипе прокричал это в будущее! Мир будет повторять это до скончания веков!.. И потом, что может быть более резонным? Комаккьо! Как легко произносятся эти слоги!
И все это он – Чезаре Бордоне, который мог бы благодаря синьоре Андромеде прославить безвестный морской город, – всего-то и нужно, что несколько мешков искусно замешанной извести!
Чезаре Бордоне почувствовал, что растет соразмерно своей судьбе. Жалкий домишко уже исчезал перед его глазами.
Он был знатным синьором, жившим на средства государственной казны, во дворце – быть может, в том самом дворце Бельфиоре, в котором герцог приютил Челлини.
Но тут резкий запах ударил ему в нос, заставив повернуть голову.
Худой старик бесшумным видением проник в его лачугу, столь незаметно, что скульптор несколько секунд так и стоял, вскинув брови, прежде чем изумленно воскликнул:
– Клянусь двурогим дьяволом, да это же сир Джакопо Тюбаль!..
Вновь прибывший молча разглядывал монументальную статую, которая словно оживала в вечернем свете. Увесистый нос, борода Моисея – то был еврей. Он щурился за очками в роговой оправе с голубоватыми стеклами, толстыми и круглыми, словно лупы, которые окрашивали в фиолетовый цвет и деформировали его налитые кровью глаза. Фламандская шляпа была низко надвинута, а от его одежды за десять шагов несло шерстным по́том.
Он поклонился, изобразив что-то вроде реверанса, словно старуха.
– Что тебя принесло? – грубо спросил Чезаре.
– Вежливость, всего лишь вежливость, славный мессир! – Он поплевывал, ухмылялся, всем видом выражал предупредительность. – Да… Кхе-кхе! Гм… Я пришел напомнить вам (великие художники столь забывчивы!), что завтра вечером вы должны мне вернуть девятьсот дукатов, остаток по вашему небольшому займу за год 1576-й, от которого я получил пока лишь четвертую часть, а также… хе-хе-хе!.. двести пятьдесят дукатов за прошлый год, что вместе с процентами составляет… гм! гм!.. тысячу четыреста шестьдесят дукатов, не так ли?
Взгляд его ни на миг не отрывался от статуи. Он постоянно потирал руки и не переставал исполнять один поклон за другим. Речь его была слаще меда.
– Они же у вас имеются, мессир, эти тысяча четыреста шестьдесят дукатиков? Хе-хе!.. Вижу по вашему достойнейшему лицу, что имеются!
Чезаре взирал на него с такой свирепостью, что старик даже попятился.
– Имеются ли они у меня, господи Исусе!.. Нет! Но к сроку они у меня будут, и другие тоже, которые не упадут в твою мошну! Они у меня будут, твои дукатики! Ты это знаешь не хуже меня, презренный крокодил! Ты знаешь, почему в прошлом году я просил у тебя деньги. Для расходов на мою статую. Я хотел получить и больше, желая, чтобы она была мраморная, но того, что ты дал, хватило только на гипс. Впрочем, что уж вспоминать это!.. Ты прекрасно знаешь: если я назначил срок платежа на завтра, то потому, что уверен: завтра я стану победителем. Именно завтра эта известковая масса станет центром внимания всей вселенной! Именно завтра мне достанутся две тысячи флоринов премии – и, вероятно, какой-нибудь аванс из моего жалованья.
– О, мессир! Если вы станете скульптором его светлости, я подожду!
– Если… Ты в этом еще сомневаешься, старый козел? Ты разве не видишь мою Андромеду? Или она тебе не нравится?
Красные глаза сверкнули, щеки еврея зарделись. Он ответил все так же смиренно, но с неким пылом и будто говоря с самим собой:
– Разумеется, я ее вижу. И Тюбаль способен оценить ее по достоинству. Это прекрасный образчик и самая настоящая Андромеда. Я ее признаю́, даже если ее не признаю́т ни утес, ни цепи, ни морское чудовище, ни Персей верхом на его Пегасе. Все изгнанники с храбрым сердцем, все гонимые, что ждут спасителя, принадлежат к одной и той же расе. В жилах Андромеды течет кровь Иакова. И нет нужды тыкать в нее инструментом, чтобы я мог приветствовать в ее лице сестру Израиля… Восхитительная скульптура, мессир Бордоне, просто божественная!
– В добрый час!
Польщенный столь небанальной похвалой, Чезаре чванливо выпятил грудь.
– И, – продолжал заимодавец, – если добавить к ее достоинствам совершенство исполнения, произведение странным образом напомнит определенные фигуры из определенной гробницы…
– Я четыре года работал с Микеланджело Буонарроти, – заявил Чезаре Бордоне, – и чувствую, что моя Андромеда ему понравилась бы.
– И потом, признайтесь, мессир, у вас, несомненно, имелась несравненной красоты модель? Кто вам позировал? Хо-хо, но мне кажется… Уж не монна ли Кьярина?.. Боже всемогущий! Так ваша супруга вернулась, милейший? Слава Небесам!
Чезаре тотчас же показалось, что у него вскипает кровь, однако же было непохоже, что еврей издевался; к тому же этого господина следовало опасаться. Скульптор сдержался, опустил голову и сказал, уставившись на мыски своих туфель:
– Да, это она, но в то же время и не она. Понимаешь ли, будь она здесь, передо мною, моя статуя не получилась бы такой правдивой. Я ваял ее на основе прежних этюдов… Вот, смотри сам.
Он схватил набитые эскизами папки и продемонстрировал старику рисунки сангвиной, углем и пером, представляющие одну и ту же восхитительную девушку во всех возможных грациозных позах.
– А теперь вернемся к статуе. Видишь: у нее определенно не лицо безучастной модели. В нем отражено все мое отчаяние!
Он с силой ударил себя кулаком в грудь.
– Обманутая любовь? – полюбопытствовал еврей.
– Это еще был бы пустяк, Тюбаль!
– Невоплощенные амбиции?
– Да!.. – прохрипел Чезаре, однако тут же спохватился, просияв счастьем. – Но завтра!.. Ах! Завтра, мой дорогой друг, Провидение рассчитается с Чезаре по долгам, как и сам Чезаре – с Джакопо!
– Вы в этом уверены? – спросил старик с сомнением в голосе.
– А? Что?.. Ну конечно… Да и кто может одержать над ней верх? У меня есть лишь два конкурента: Пико Пиччи и Сципионе Триболо. Первый ваяет как каменотес, второй – как художник…
– Я видел их скульптуры.
– Да ну? Но как же приказ держать все в тайне?
– Я их видел, мессир. Пико Пиччи представляет фаянсовую статуэтку с тремя пальмовыми ветвями. Даже не поймешь, кто это: то ли Андромеда с драконом, то ли Ева со змеем-искусителем? Мне больше по душе творение Триболо, хотя его и можно назвать «Куртизанка, прислонившаяся к изразцовой стене». Отдаленно напоминает Империю, его нынешнюю любовницу. Слоновая кость и многоцветный мрамор, кабошоны, оправленные черной эмалью. Утес у него порфирный, цепи (скорее даже браслеты!) – серебряные. На лбу у героини – фероньерка! Чудесный фигурный торт, вполне аппетитный. Вы бы за него не дали и два каттрини.
Чезаре не смог удержаться от смеха.
– Ну что я тебе говорил! Вот видишь: мне нет нужды опасаться каменщика и золотых дел мастера!
– Мессир, вы только что произнесли ужасные слова. Сегодня эти люди – золотых дел мастера – являются законодателями моды.
Скульптор схватил его за руку:
– Уж не хочешь ли ты сказать, что один лишь Триболо, раз уж он золотых дел мастер…
– Нет!.. Сеньор, отпустите, вы делаете мне больно!.. Нет! Между его Андромедой и вашей – разница слишком велика. Ошибиться тут невозможно. Ваша победит, пусть это и вызов преобладающему вкусу, признайте! Прежде всего, она кажется незаконченной, тогда как людям нравится завершенность. Вы на это ответите, что она похожа на утес, являя некое величие. Согласен! Но как быть с отсутствием атрибутов? Превосходнейший герцог, который желает получить нечто вроде «Персея», первым же примет вашу статую Андромеды за заготовку… Впрочем, сам материал, конечно, весьма скромный…
– Материалом был бы мрамор, пожелай ты этого! – проревел Чезаре Бордоне, выходя из себя. – Материалом был бы мрамор, назначь мне герцог жалование! Он еще больший дилетант, чем все ослы-евреи, которые только и могут, что брызгать слюной!.. Несовершенства моей статуи – ха-ха! просто умираю со смеху! – как раз таки и являются ее основными достоинствами! Да каждый это тут же заметит!.. Ах! Была бы она из белого мрамора!.. Очень скоро, уже завтра утром, Тюбаль, – слышишь? свиное ты рыло! – камергер Фрашино ее заберет, и завтра же казначей Джироламо Джилиоло выдаст мне две тысячи флоринов! Ха-ха! Слава и богатство – вот что меня ждет, кретин ты безмозглый!