Морис Ренар – Повелитель света (страница 163)
Я медленно разжал кулаки, будто тисками сжимавшие уши. Так я удостоверился в том, что человеческий голос и ржание смолкли.
Над плотной массой туч взошла луна.
В море некая подвижная точка двигалась прямо к берегу.
Другая точка – блестящая – следовала за ней в нескольких морских саженях. Двое мужчин. Первый подплыл к кромке прибоя.
То был Борелли. Мокрый и тяжело дышащий, он рванул в направлении Монте-Карло. Второй выбрался на сушу в том же месте и сразу же бросился вслед за беглецом…
Этим вторым был тоже великан – старик, чьей бесцветной уменьшенной копией казался я. Его длинная седая борода развевалась на ветру погони. Голову его украшала золотая корона. Даже без одежды он походил на Карла Великого, хотя, возможно, он был более могущественным властителем, чем император. Рукой грозной и сильной он потрясал, словно копьем или скипетром, чем-то вроде вил.
Погоня скрылась из виду.
Я остался наедине с бескрайним пространством.
Прождав больше часа при свете луны, я решил покинуть сцену этой двусмысленной драмы. Но прежде всего я спустился по тропинке к тому месту, где, как я знал, Борелли провел последние два дня и – предположительно – все дни до этого.
Я нашел там его фетровую шляпу и романтичный широкий плащ. В полуметре от них, на горке тряпья, которое я без труда опознал как одежду госпожи Борелли, лежали крест-накрест два костыля. Рядом с плащом валялась покрытая шипами морская раковина.
Осмотрев то место, где полуночник пытался вытянуть из воды то, что в итоге он упустил, словно сорвавшуюся рыбу, я наткнулся на основательно вбитый в песок столбик, на который была намотана тонкая и прочная проволока, уходящая в море. Когда я вытянул ее, то прикинул, что длина ее может составить около двухсот футов. Проволока заканчивалась широким кольцом, скорее даже поясом – кожаным поясом с висячим замком, совсем недавно срезанным.
Что до Борелли, то его тело нашли на дороге, что вела из Монте-Карло в Монако, примерно на полпути. Он лежал на животе, головой вперед. Смерть и лунный свет окрашивали в бледно-зеленый цвет его широченную спину, на которой зияли три одинаковые раны, равноудаленные и расположенные на одной линии, свидетельствуя об одном-единственном ударе карающего трезубца.
Слава комаккьо
«…и взаимно».
Все заканчивалось в великолепии: день, год, век, эпоха.
Осенний вечер украсил Феррару своими огнями, и величественное небо явило над позолоченным городом апофеоз форм и красок, достойных затухавшего Ренессанса.
Скульптор Чезаре Бордоне обитал у самой крепостной стены. Его жилище легко было узнать по высокой дощатой башенке, которую он недавно расширил и из которой в этот час доносился грохот разрушения.
Камергер герцога, сопровождаемый одним из подмастерьев, остановился на пороге барака и увидел в озаренном красными отсветами полумраке четырех человек, занимавшихся разборкой лесов, установленных вокруг большой белой статуи.
– Что там, Фелипе? – прокричал один из них.
– Кто-то из дворца.
– Мессир Чезаре Бордоне? – спросил камергер.
– Он самый!
Сгорбленный и коренастый, с мускулистыми ногами, обтянутыми белым от алебастра трико, Чезаре спрыгнул с помоста и горделиво застыл в нежных лучах вечернего солнца, явив камергеру свое высокомерное уродство: желтушное лицо, испещренное небольшими оспинами, седые волосы и столь же седую редкую бороду, из-под которой проглядывал рубец шрама, орлиные взгляд и профиль. Распахнутая рубаха обнажала волосатую грудь, закатанные по локоть рукава – еще более волосатые и мускулистые руки. В правой он держал клещи.
– Мессир, – начал посланник холодным тоном, – его светлость…
– Тихо вы там, наверху!
Подмастерья, сделав перерыв, с любопытством разглядывали чопорное лицо посетителя.
– Мессир, – повторил тот, – его светлость направил меня к вам напомнить, что завтра, в воскресенье, истекает ровно год со дня смерти мессира Миланелло – да упокоит Господь его душу! – являвшегося при жизни придворным скульптором…
Ваятель слушал государственного мужа с улыбкой. Последний в длинных официальных фразах излагал то, что всем было хорошо известно. Герцог Альфонсо д’Эсте, желая найти преемника Миланелло, «но так, по слухам, чтобы обойтись при этом выборе без малейших интриг и одолжений», устроил конкурс, победителю которого и досталось бы желанное место. Он сам определил тему: Андромеда, исполнение свободное. И именно завтра творения соискателей следовало выставить на площади, где его светлость вынес бы свое суждение перед народом Феррары.
– Вы – в числе соискателей, мессир Чезаре Бордоне. Надеюсь, работа уже закончена? Мне поручено осмотреть статуи. Нашему главному камергеру, мессиру Фрашино, предписано доставить их к месту состязания, для чего ему нужно знать их размеры. Каковы габариты вашей?
Ораторским жестом Чезаре указал на большую белую статую, наполовину освобожденную от лесов.
Камергер даже бровью не повел, лишь отметил:
– Пятнадцать ладоней. Прекрасно. Завтра в шестом часу наши люди будут здесь. Да хранит вас Господь!
Сказав это, он развернулся и вышел.
Чезаре адресовал его спине недвусмысленный жест, и его ученики громко загоготали. Скульптор невнятно пробормотал (он всегда говорил очень быстро, запинаясь):
– Чудесный декоративный мотив для тюремной двери! – Затем хрипловатым голосом он просипел: – Вы что, бездельники, собираетесь сидеть здесь до полуночи? За работу, Фелипе, Бартоломео, Горо, Арривабене! И поторапливайтесь! Солнце уже садится.
В мгновение ока он забрался на платформу.
– Завтра встанут целых два солнца, – заметил Бартоломео. – Феб и другое, сами знаете какое!
Чувствительный удар ногой заставил его умолкнуть.
– Довольно предсказаний, подхалим! А то удачу спугнешь. Фортуна не любит, когда ее обгоняют… Скинь-ка мне лучше эту балку, бесстыдник!
Полетели брусья и перекладины, нагромождаясь как попало на усеянной шпателями, скребками, резцами земле.
Наконец, чистая и обнаженная, показалась статуя. Она представляла молодую женщину, очень красивую и очень печальную. Она была сама гармония, и все в наклоне небольшой головки, в позе удлиненного тела указывало на благороднейшее смирение и необузданную гордыню.
Теперь в мастерской стало тихо, как в храме, где только что явилось божество. Никто из присутствующих не в силах был оторвать от статуи восхищенного взора.
– С ней не сравнится ничто на свете! – воскликнул Фелипе.
Чезаре, преисполненный радости и тщеславия, сокрушенно заметил:
– Вот еще! Это ведь всего лишь кусок гипса.
– Да какая разница! – бросил дрожавший от сладострастного волнения Горо. – Она просто чудесна, и вас, мэтр, ждет полный триумф! Святая Мадонна, да во всей Италии вряд ли кто способен создать обнаженное тело с такой мощью и нежностью, ей-богу!
Грудь скульптора непомерно раздулась. Могло показаться, что он собирается отпраздновать свой гений и свою победу какой-нибудь сверхчеловеческой фанфарой… Но, тяжело вздохнув, он заявил без особой убежденности:
– Нужно еще много чего доработать. Анатомия – в ней весь секрет!
– Считайте, что теперь вы богаты, – промолвил малыш Арривабене, почти еще ребенок.
Ему вторил Фелипе Вестри:
– Завтра вы побьете даже мертвых, и прежде всего – покойного Миланелло, головы у которого всегда выходили слишком тяжелыми, а модели – слишком гладкими! Не так ли, Горо?
– Черт побери! Да «Андромеда» Чезаре Бордоне прекраснее «Меркурия» Миланелло, прекраснее «Персея» Челлини, прекраснее…
– К чему столько сравнений, дурень! – сердито остановил его Чезаре. – Она прекрасна – этого довольно! Прекрасна, и всё тут.
– Нет-нет, мэтр, – поправил его Фелипе, – вовсе не всё, по крайней мере – не в нынешних обстоятельствах. Вы должны гордиться тем, что сделали «Андромеду», превосходящую бронзовые статуи Бенвенуто Челлини. Герцог Альфонсо давно уже завидует Медичи, у которых есть «Персей». Можете не сомневаться: если в качестве темы конкурса он выбрал «Андромеду» – Андромеду, супругу и, так сказать, пандан Персея, – то, по всей видимости, лишь для того, чтобы поддразнить соседей! Так что горе тому ваятелю, который превзойдет соперников, не перещеголяв при этом флорентийца!.. Но не волнуйтесь: по слухам, при торжественном открытии «Персея» на занавесе были вышиты двадцать сонетов. Завтра вечером на этом вот пьедестале вы прочтете вдвое больше!
– Как же приятно, мэтр, видеть вас улыбающимся, – сказал Горо. – Я уж думал, вы совсем разучились.
Малыш Арривабене подскочил к учителю с поднятыми руками, в одну секунду покраснев, а затем побледнев.
– Позвольте мне вас обнять, если можно, – проговорил он прерывистым голосом.
И когда растроганный Чезаре наклонился к нему и сжал в объятиях, паренек шепнул ему на ухо:
– Быть может, когда вы станете богатым и знаменитым, монна Кьярина вернется…
Чезаре Бордоне резко распрямился, и на щеках Арривабене отпечатались две пощечины.
– Я же запретил… Запретил говорить об этом! Здесь все должны меня слушаться, понял? Змееныш! Негодный мальчишка! Иуда! Поганец!
Но малыш проглотил слезы и взирал на статую с такой любовью, что Чезаре Бордоне в глубине души тут же его простил.
– Ну ладно, будет! – весело произнес он. – Ступайте, дети мои. Последний день не прошел даром. Вот только смотрите не болтайте! И помните: до самой последней минуты нельзя никому открывать что бы то ни было, иначе вмиг отсюда вылетите… Завтра, мои милые, чтобы в пятом часу все были здесь – будем разбирать стенку барака… Арривабене, подойди, сынок, дай я тебя обниму.