Морис Ренар – Повелитель света (страница 156)
Стенные часы пробили полдень. Из-за приоткрытой двери выглянуло встревоженное лицо служанки.
– Все в порядке, Дельфина, – сказала кузина Друэ. – Я пообедаю позже…
Бертран, сунув руки в карманы, с задумчивым видом расхаживал взад и вперед по комнате.
– Жан Карту́! – говорил он. – Из всех действующих лиц той драмы, которые нам известны, он последний, кого бы я заподозрил! Какого черта этому человеку понадобилось убивать Сезара? И почему он убил его ровно в ту минуту, когда Фиески привел в действие свою адскую машину? Сплошные загадки, каких и в детективных романах не встретишь!
– Гм… – произнес Шарль. – Не забывай, что Сезар знал Карту́, ведь тот спросил:
Коломба не преминула заметить:
– И потом, кто он вообще такой – этот странный инспектор, этот Карту́, который пошел на самое гнусное из лжесвидетельств, чтобы ввести следствие в заблуждение? Так подставить невиновного человека!.. Из-за его показаний Фабиуса Ортофьери, скорее всего, гильотинировали бы!
– Теперь понятно, – сказал Бертран, – почему вечером 28 июля он взял выходной. Дело было отнюдь не в усталости, на которую он сослался, он опасался, что его привлекут к осмотру квартиры Сезара. Ему совсем не хотелось снова предстать таким образом перед своей жертвой… Именно поэтому мы его – убийцу – больше уже и не видели; именно поэтому его не было среди тех полицейских, что выезжали на место преступления!
– Я думаю, Жан Карту́ решился на это из мести, – сказал Шарль. – Во всей его позе, когда он вошел, был какой-то холодный, торжествующий гнев…
– Мне тоже так показалось, – согласился Бертран. – Но все изменилось, как только он осознал, что на короля и его кортеж было совершено покушение.
– Вот это-то как раз объясняется просто. Разве он не покинул свой пост, чтобы подняться по лестнице дома № 53 и застрелить Сезара?.. О! Чем больше я об этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что это был заранее обдуманный акт возмездия. Эта служба, эта обязанность находиться в общественном месте в момент проезда короля и принцев – какое алиби для полицейского!.. Но подождите, подождите… Жан Карту́, уж не тот ли это, случаем…
Среди клохтанья молодых попугайчиков и оглушительного чирикания певчих птиц старый попугай бормотал, гнусавя, один, ставший очень известным куплет:
– Замолчи, Питт! – воскликнула кузина Друэ. – Ох! Опять он запел эту мерзкую песню, которая заканчивается ругательством в адрес короля Англии!
Шарль улыбнулся:
– Эта песня пришлась весьма кстати, кузина. Я как раз думал о матросах, что составляли экипаж «Финетты» капитана Сезара. И насколько мне помнится, как в его «Воспоминаниях», так и в тайных мемуарах упоминается о частом неповиновении небольшой группы моряков, которые находились на борту корабля во время того самого плавания, когда был открыт неизвестный остров…
– И что с того? – спросил Бертран.
– По приказу Сезара этих неугомонных парней то и дело заковывали в кандалы, а то и вовсе пороли линьками… Если не ошибаюсь, был среди них и некий
– То есть потом этот Жан Карту́ стал полицейским? – сказала кузина Друэ.
– Вероятнее всего. Кстати, кузина: даже Фиески, бывший солдат наполеоновской армии, после революции 1830 года сделался полицейским.
– Тогда, может, Жан Карту́ и с Фиески был знаком, раз уж тот когда-то являлся его сослуживцем? – заметила Коломба.
– Почему нет? Это вполне вероятно. Но, должен признаться, я пока не вижу никакой связи между этой возможностью и тем, что произошло 28 июля 1835 года. Зато, как мне кажется, мы совершенно верно установили истоки той ненависти, которая навела пистолет Карту́ на грудь Сезара. Бывший матрос хотел поквитаться со своим бывшим капитаном за те притеснения, коим он подвергался на борту «Финетты».
– Все это очень хорошо, – промолвил Бертран, отвечая на озабоченность шурина. – Очень хорошо. Но нужно, чтобы все это было подтверждено, доказано…
– Да, но как это сделать? Вот в чем вопрос. В сущности, так ли важны все эти гипотезы относительно мотива преступления? Все, что нам нужно, все, чего нам хватило бы, – так это получить доказательство того, что Жан Карту́ и есть убийца; такое доказательство, которое – предъяви мы его – никто не смог бы оспорить. Провести поиски касательно Жана Карту́ в архивах «Сюртэ женераль», узнать, что с ним стало… Да, это возможно. Но это столько работы!.. А времени у нас в обрез.
– К тому же, – заметила Коломба, – пора уж и честь знать: кузине нужно обедать.
– Если бы я знала, – сказала старушка, – распорядилась бы приготовить обед на всех.
Гости вежливо запротестовали, но Шарль ввиду своей озабоченности проявил лишь рассеянную учтивость.
– Вы уж его простите, кузина, – весело проговорил Бертран. – Он влюблен. Но он зря так расстраивается: уж теперь-то, я в этом уверен, его дело в шляпе!
– Да ну? – пробормотал Шарль, не удержавшись, однако же, от улыбки.
– Влюблен! Прекрасное чувство! – восторженно воскликнула кузина Друэ. – А можно узнать…
Упади ей даже луна на голову, она бы и то меньше изумилась. Имя Риты Ортофьери произвело на нее эффект разорвавшейся бомбы. Эти два семейства враждовали так долго, что она и представить себе не могла примирения даже в том случае, если бы старая ненависть утратила все резоны для дальнейшего существования. Ей казалось, что им суждено было ненавидеть друг друга веками, особенно на протяжении последнего столетия. Тем не менее кузина быстро признала весомость приведенных доводов, а так как она была из той эпохи, когда любовь была окружена красотой и изысканностью, охотно встала на сторону влюбленных.
– Да здравствует Хартия! – прокричал Питт под сурдинку. – Свистать всех на палубу! Отвязать бом-брамсели!
То было смешное и в то же время волнующее паясничание: попугай в точности копировал голос Сезара, теплый и мелодичный!
Бертран приблизился к птичке, которая, то низко опуская, то снова вскидывая головку, бегала от одного края жердочки к другому, и попытался вытянуть из нее еще что-нибудь, подбросив фразу:
– Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?.. Ну же, Питт, продолжай?.. Вы ведь меня помните…
Попугай молчал. Он издал несколько отвратительных невнятных звуков, и на этом все закончилось.
– Ох! – сказала кузина. – Когда он не хочет говорить, его на это уже ничто не подвигнет. Теперь, наверное, снова неделями молчать будет.
– Черт побери! – пробормотал Бертран, бросив быстрый взгляд на Шарля.
Глава 19
Карту́
По выходе из этого дома, в котором все прояснилось таким удивительным образом, Шарль остановил такси, и все трое сели в машину. Бертрана и Коломбу такси высадило у их двери, тогда как историк доехал до улицы Турнон. Было уже около часа дня.
Во дворе, подняв глаза, он увидел камердинера, который выглядывал из окна, словно поджидая его возвращения, – вполне естественно в обеденный час.
Но он обнаружил слугу уже на пороге квартиры; тот ждал его у приоткрытой двери.
– В гостиной господин де Сертей, – сообщил он вполголоса.
– Что-что? – пробормотал Шарль, убежденный, что ослышался.
– Господин де Сертей здесь часов с двенадцати. Так как я сказал ему, что мсье наверняка вернется к обеду, он пожелал остаться.
«Что бы это могло значить? – спросил себя Шарль, крайне заинтригованный. – Сертей здесь? Сегодня? И в этот час? Сертей, желающий видеть меня во что бы то ни стало? Как так вышло, что Ортофьери не пригласили его вместе с нотариусами на обед к себе на авеню Ош? Странно, очень странно».
Он поспешил в гостиную. Люк де Сертей с улыбкой поднялся со стула. В руке он – необычная деталь! – держал кожаный портфель, что придавало ему новый вид делового человека.
– Вы уж извините меня, мой дорогой Кристиани, за то, что позволил себе явиться к вам в столь неподобающий час. Но я хотел сделать вам предложение, которое, несомненно, вас заинтересует.
Сертей говорил с присущей ему прямотой, но эта прямота, все такая же искусственная, возможно, была сыграна чуть менее умело, чем обычно.
Шарль – бесстрастный, сдержанный – выжидал.
– Быть может, присядете? – предложил он.
Не переставая улыбаться, бледный той меловой бледностью, которая сегодня еще более бросалась в глаза, Люк снова опустился на стул и поставил себе на колени большой кожаный портфель, слегка придерживая его сильной рукой, украшенной перстнем с печаткой в виде фамильного герба. Другой рукой он сделал широкий жест, приступая к теме:
– Дело вот в чем, мой дорогой Кристиани. Я пришел сюда предложить вам одну сделку. Представьте себе, что я располагаю, уже довольно давно, кое-какими бумагами… документами… которые, как я полагаю, имеют очень большую ценность… историческую ценность. И видит Бог, я готов с радостью их вам уступить. Повторюсь во избежание каких-либо недоразумений: это сделка, обычная сделка.