Морис Ренар – Повелитель света (страница 155)
–
Шарль вздрогнул и резко повернулся к внутренней части гостиной. Но этот голос – возможно ли это? – этот голос прозвучал в его голове! То была… то была слуховая галлюцинация, дополнявшая его фантазию! Он лишь подумал, что услышал это! Его воображение вырвалось за пределы музыки и криков!..
Но нет! Бертран и Коломба – ошеломленные, окаменевшие – смотрели на него с округлившимися глазами и разинутым ртом! Как? Они тоже? Они тоже слышали этот ужасный голос, задавший не менее ужасный вопрос? Все отреагировали молниеносно. Не прошло и трех секунд с момента необычайной апострофы, как другой голос – раскатистый, колоритный и явно южный – воскликнул с испугом и удивлением:
–
Голос Сезара, черт возьми! Патетический голос Сезара, отвечающий на вопрос убийцы, произносящий слова, которые нельзя было прочесть по губам, так как в этот момент Сезар стоял, повернувшись к люминиту спиной! Но что это за феномен, какова природа этой звуковой магии? Как могли эти слова раздаться здесь? Каким, подобным люминиту, чудом этот диалог вдруг прозвучал среди вещей, оставшихся после Сезара, – вещей, когда-то принадлежавших жертве?..
Через два окна, словно сговорившись, Шарль, Бертран и Коломба одновременно устремились в гостиную кузины Друэ. Ничего. Лишь мебель, бюст Наполеона, корвет с развевающимися парусами, карта мира…
Кузина, в свою очередь, также заглянула в комнату. Она не теряла времени даром, но все это произошло так быстро!.. Впрочем, она безмятежно улыбалась.
И тут вдруг снова дрожащий корсиканский голос пропел:
–
– Ну надо же! – сказала кузина. – Проснулся. Давно он не произносил ничего подобного! Это всё солнце и весь этот шум, вероятно!
На сей раз Шарль и молодые супруги обнаружили источник голоса; этот голос шел не изо рта и не из громкоговорителя, но из клюва. И этот крючковатый клюв принадлежал попугаю столь облезлому, что, только когда они присмотрелись, им удалось понять, что его окрас когда-то был желто-зеленым.
И тут Шарля озарило.
– Питт? – спросил он, поворачиваясь к кузине. – Попугай Сезара?
– Естественно. Он еще не слишком престарелый для попугая. Полагаю, ему не больше ста сорока лет, и меня заверили, что, если повезет, он может дожить и до двухсот. Наделенные природой гораздо более щедро, чем мы, люди, эти птицы обладают очень высокой продолжительностью жизни. А ты что, забыл? Вид-то у тебя удивленный.
Питт, почти не двигаясь, словно почтенный бонза, продолжал голосить, с акцентом своего покойного хозяина:
–
Затем, на фоне невообразимого шума улицы, снова началось чередование двух голосов:
–
Потрясенные, трое молодых людей в полном молчании обменивались восторженными взглядами.
Шарль ликовал, и это ликование – такое неожиданное, такое необычное – переполняло его.
– В последние годы он говорит очень редко, – заметила кузина Друэ с балкона, куда она вернулась, чтобы не пропустить ничего из костюмированного парада. – Решается на это только при обстоятельствах вроде сегодняшних: завидев незнакомые лица, услышав непривычные шумы…
– Но, кузина, кузина, вы даже не знаете!.. – бормотал Шарль. – Вы даже не представляете себе, что именно он только что повторил!.. Это имя, Жан Карту́…
– О! Он всегда его говорил наряду с кучей самых разных вещей, которые мы не смогли понять.
– И вам никогда не приходила в голову мысль поискать объяснение…
– Конечно же нет. Я никогда не придавала им особого значения. А они что-то значат? Глядя на тебя, я уже начинаю думать, что да.
К попугаю постепенно возвращалась память, пробудившаяся от шока, вызванного шумом толпы и марширующих войск. Теперь он напевал, дергая своей маленькой плешивой головкой:
– Уверяю вас, они очень важные! – восклицал Шарль. – Держитесь крепче, кузина! Питт только что открыл нам имя убийцы Сезара! Его убил Жан Карту́!
– То есть это был не Фабиус Ортофьери?
– Э-э… нет. К счастью, кузина, к счастью.
Оглядывая одно за другим эти радостные лица, старушка, похоже, во многом начала сомневаться, и в первую очередь – в собственном здравомыслии.
– Жан Карту́ – это имя вам ничего не говорит? – спросил Бертран.
– Абсолютно ничего.
– Ну как же? А процесс? Процесс Ортофьери?.. Ваш отец или ваша бабушка, однако же, рассказывали вам об этом процессе… Неужели вы не помните, что некий полицейский сыграл в нем решающую роль, засвидетельствовав, что он узнаёт в Фабиусе Ортофьери некоего человека…
– Ну да… Мне говорили, что какой-то инспектор полиции уверенно опознал Фабиуса. Он утверждал, что видел, как тот бродил вокруг дома по бульвару Тампль и даже вошел внутрь…
– Так вот: этого инспектора звали Жан Карту́!
– Этого мне не говорили.
– Что вполне естественно, – заметил Шарль, обращаясь к Бертрану. – Когда кузина достигла того возраста, в котором уже могла осознать всю драму – с ребенком на такие темы, как тебе известно, говорить не рекомендуется, – ей, вероятно, было уже лет шестнадцать-восемнадцать. То есть шел как минимум 1862 год; процесс давно стал историей, так как со дня убийства прошло более тридцати лет. Имена свидетелей уже не имели значения, особенно имя некоего полицейского, который именно как служебное лицо и давал свои показания.
– Совершенно верно, – сказала Коломба. – Но как так вышло, кузина, что Питт, повторяя это имя, Жан Карту́, не привлек внимания ваших родственников? Мне кажется, это должно было случиться, тем более что попугай придает этому имени интонацию Сезара, что доказывает со всей определенностью: он слышал, как его произносил именно хозяин – в ответ на по меньшей мере странный вопрос, который…
– Вы меня извините, славные мои дети, – промолвила кузина Друэ, – но не могли бы вы объяснить мне, в чем, собственно, дело? А то я пока как-то теряюсь, честное слово!
– А ведь и правда! – весело проговорил Шарль. – Вы ничего и не поймете, если мы не расскажем вам всю эту историю такой, какой знаем ее сами.
Он открыл кузине Друэ все, что им было известно, после чего та пролила свет на беспокоивший Коломбу вопрос. Сразу же после смерти Сезара попугай Питт – ввиду того что господин Лебуляр питал отвращение к этим птицам – был отдан одной славной женщине, которая чинила для госпожи Лебуляр одежду. Маленький товарищ Сезара оставался в семье этой женщины до того самого дня, когда Амели Друэ, интересовавшаяся всем, что когда-то принадлежало корсару, ее великому предку, почти случайно вспомнила о существовании попугая и сумела его разыскать.
Чудесная женщина так и не смогла спокойно насладиться зрелищем парада: ей удалось лишь краешком глаза взглянуть на гренадеров и пехотинцев, затем на зуавов, тюркос, спаги и, наконец, на кавалькаду восточных «нотаблей» – ага и башага. Но она от этого отнюдь не расстроилась, так как поняла, что попугай очень обрадовал Шарля, и втайне надеялась получить от историка объяснение столь бурного его веселья.
Устроившись на полудиване эпохи Реставрации, она подозвала к себе обеих толстеньких собачек, усадила рядом с собой и принялась их ласкать. Шарль, догадавшись о ее желаниях, рассказал то, что ей так хотелось узнать, и уже собирался заметить, что, оправдав Фабиуса Ортофьери, Питт открыл ему дорогу к будущей женитьбе, когда вдруг – к своему глубокому огорчению – понял, что беды его еще не закончились: пусть для него самого, как и для Бертрана с Коломбой, истина и была очевидна, едва ли родители Риты удовлетворились бы столь ненадежными показаниями, как свидетельства… попугая.
Конечно, доказать кому бы то ни было тот факт, что Питт находился в кабинете Сезара в момент убийства, мог люминит; да и кинопленки, как и вторая пластина, запечатлели его присутствие и его волнение, которые показались зрителям столь ужасной драмы не заслуживающими ни малейшего внимания (в комнате, где только что произошло преступление, попугай сразу становится чем-то незначительным, о чьем существовании тут же забывают). Но достаточно ли было этого? Нет. Обязательно нашлись бы и такие люди, по природе своей недоверчивые или придирчивые, которые отказались бы признать необходимую взаимосвязь между присутствием этой птицы в кабинете Сезара в момент его убийства и тем, что сегодня, спустя девяносто пять лет, попугай прокричал с южным акцентом: «Жан Карту́!» и «Да здравствует император!» Какой-нибудь клеветник и вовсе мог бы усомниться в том, что попугай кузины Друэ и есть тот самый Питт.
Нет-нет, показаний столетнего попугая было явно недостаточно. Он открыл правду, но
И однако же – к счастью, – какой путь преодолен! К данной минуте, Шарль знал это, основное было уже сделано. Сомнение, до сих пор сковывавшее все его действия, окончательно рассеялось. И раз уж правда была ему теперь известна – известна с поразительной точностью, – ему не должно было составить труда добраться до ее истоков… В каком направлении следует двигаться, он теперь знал. Им больше не нужно было блуждать в неведомой необъятности прошлого и людской толпы. Теперь у них имелась не просто зацепка: у них был убийца, выделенный жертвой среди миллионов людей того времени при помощи всего пары слов! Пары слов, которые уловил, сохранил и воспроизводил время от времени, по собственной прихоти, живой фонограф! Теперь, зная убийцу, Шарль мог легко – пусть даже и почти сто лет спустя – найти доказательства его виновности и опровергнуть его свидетельства. Вот только действовать нужно было быстро – ведь уже этим утром на авеню Ош нотариусы банкира Ортофьери и Люк де Сертей проводили встречу с заинтересованными лицами.