Морис Ренар – Повелитель света (страница 151)
– Дворяне – они все такие!
Глухонемые ушли, озвучив все, до последнего, слова фильмов, которые можно было прочесть по губам.
– Ну вот! – воскликнул Шарль. – Результат: ноль.
Коломба молчала.
– Я ожидал от этого дня большего, – продолжал ее брат. – «Вы ведь меня помните…» И что нам с этим делать?
– Добавить ко всей прочей собранной нами информации, ко всему тому, что нам удалось узнать с момента обнаружения люминита. А потом… ждать.
– Ждать чего? Что еще может показать нам люминит, теперь-то? Время открытий прошло! Ждать! Уж я-то знаю, кто ждать не будет! Родителям Риты и Люку де Сертею, как ты понимаешь, нет никаких резонов откладывать… сама знаешь что. Нет, все кончено!
– Ты и раньше это говорил, однако же начинал все сначала. Тебе ли, Шарль, не знать,
Глава 16
Приближение зловещей развязки
Свадьба Коломбы Кристиани и Бертрана Валуа была назначена на четверг, 12 декабря. Приготовления к этой торжественной церемонии отнюдь не остановили расследования, касавшегося «загадки бульвара Тампль». Напротив, оно в этот период велось еще более активно, чем прежде. Шарль воспрянул духом и принялся за дело с новым ожесточенным рвением, как все те, кто, ощутив накатывающее отчаяние, делает все, чтобы не дать ему завладеть душой. К тому же он чувствовал растущую необходимость умножить свои усилия, так как вскоре отъезд новобрачных должен был лишить его самых ценных сотрудников, и каждое утро он боялся – самого страшного – узнать об официальной помолвке Риты и Люка. Он прекрасно понимал, что Рита, находясь под всесторонним давлением, не могла вечно отсрочивать час своего окончательного отречения.
Бертран, выходя из себя из-за этих предрассудков, которые он полагал допотопными и которые, по его словам, отбрасывали Шарля на два века назад, изо всех сил трудился над раскрытием тайны преступления.
– Раз уж нам ничего другого не остается, – говорил он Шарлю, – вперед! Будем искать! Будем вкалывать! Но – честное слово! – с этими вашими великими принципами и прекрасными традициями вы просто разрываете мне сердце! Правда, – добавлял он, вскидывая свой хитрый нос, – потомок господина Трипа в данном случае не имеет права голоса. Нам, кроканам[98], остается лишь помалкивать! Так что – за работу!
И они работали. Тщательно и скрупулезно проводили все возможные наблюдения, все мыслимые сопоставления, какие только мог им подсказать этот ограниченный по времени просмотр фильмов, материалов дела, кучи самых разных документов и даже стереоскопического плана из музея Карнавале́, воспроизводящего вид бульвара Тампль во время покушения Фиески.
Почему убийца выбрал для совершения своего преступления тот самый момент, когда мимо проезжал король? Следствие по делу Ортофьери дает тому объяснение. Всем известно, что проезд монарха перед войсками всегда сопровождается оглушительным грохотом барабанов и музыкальных инструментов, усиленным бурей приветственных возгласов. Оказия этого шума была единственной в своем роде – другого такого случая могло и не представиться. И Бертран нашел доказательство того, что шум тогда действительно стоял очень громкий, раз уж они могли наблюдать вибрацию стоявшего на столе хрустального бокала. С одной стороны, этот шум, очевидно, мог в значительной степени приглушить произведенный в комнате выстрел, тем более что – деталь, о которой Шарль сперва даже и не подумал! – по всей видимости, убийца стрелял из пистолета, заряженного малым количеством пороха, раз уж пистолет этот был предназначен для выстрела в упор. Не менее очевидным, с другой стороны, был факт, что собравшаяся на бульваре толпа давала беглецу возможность быстро скрыться; ведь и Фиески, как известно, рассуждал так же.
Из этих умозаключений, к сожалению, не проистекало ничего такого, что могло бы указать на личность преступника. Фабиус Ортофьери, как и любой другой, мог быть очень изобретательным.
Они еще раз просмотрели материалы дела 1835 года, чтобы выяснить, был ли пистолет, фигурировавший в них в качестве «орудия преступления», похож на тот, который держал в руке стрелявший. Но и это ничего не дало, так как в результате обысков, производимых в квартире Фабиуса с 30 июля 1835 года, были обнаружены несколько пистолетов, различной формы и в хорошем состоянии, каждым из которых могли недавно пользоваться, хотя ничто на это и не указывало. К тому же ни один из этих пистолетов не был описан в протоколах.
Эти примеры наглядно демонстрируют, с какой предусмотрительностью и с какой тщательностью проводились поиски. К ним можно было бы добавить и множество других шагов, но в результате мы лишь напрасно затянули бы наше повествование.
Их усилия ни к чему не приводили. И приходящие из студии новости, которые каждый день получала Женевьева Летурнёр, были столь же неутешительными, как те, мучительное эхо которых молодая женщина передавала Шарлю. Рита, осаждаемая настойчивыми просьбами, одна, противостоявшая всей родне, ушедшая в себя, уже близка была к капитуляции, которая – в зависимости от атак и ее неспособности дать отпор – могла случиться в любой момент. Она передавала Шарлю через посредничество своей подруги безутешные воззвания. Уже готовая сдаться, она уныло сообщила Женевьеве, что вскоре больше не сможет выгадывать время; Шарль с мрачным отчаянием принял эту новость, за которой ему слышалась мольба о помощи: «Скорее! Скорее! Найдите! Завтра будет поздно! Силы у меня на исходе!»
Он больше не виделся с Ритой и боялся с нею видеться. Но мадам Летурнёр нарисовала ему печальный портрет девушки. Она опасалась, как бы все эти беспрестанно терзавшие Риту тревоги и муки не подорвали ее здоровья.
В такой вот атмосфере и прошла свадьба Коломбы. Теперь у Шарля оставался лишь совсем крошечный шанс на спасение, столь слабый, что он едва теплился.
Этот шанс заключался в документах, которые унаследовала от Сезара, своего прадеда, кузина Друэ.
Шарль знал, что в 1835 году бо́льшая часть семейных бумаг досталась не Люсиль, бабке кузины, а Наполеону, так как Наполеон представлял старшую ветвь и так как в этих вопросах лица мужского пола всегда имели преимущество перед женщинами ввиду того, что именно они являются носителями фамилии и на них лежит ответственность за ее увековечивание. Но какими бы скудными ни были семейные архивы кузины Друэ, быть может, в них все же обнаружился бы случайно какой-нибудь документ, который – каким-нибудь удивительным образом – пролил бы свет на один важный вопрос, до сих пор так и остававшийся без ответа: не имелось ли у Сезара Кристиани других врагов, помимо Ортофьери? Точнее даже, не питал ли к нему ненависть кто-то еще, помимо Фабиуса? Одно из двух: либо убийцей был Фабиус, либо преступник вовсе не принадлежал к роду Ортофьери, так как в 1835 году ни один из представителей семейства Ортофьери, кроме Фабиуса, не годился на роль убийцы в силу возраста. Словом, если убийцей был не Фабиус, его следовало искать либо среди сторонников Ортофьери, либо вообще неведомо где, по всему огромному миру.
Направляемый этой мыслью, Шарль приложил все усилия для того, чтобы обнаружить – особенно в переписке Сезара – некий след спора, разногласий, пусть даже мимолетной ссоры или любого инцидента, способного вызвать смертельную ненависть к Сезару, однако ни один из намеков не привлек внимания Шарля; самый определенный был слишком расплывчатым, так что и в этом отношении его расследования остались столь же неплодотворными, как и во всех прочих. Могли ли бумаги кузины Друэ оказаться более полезными, нежели документы, хранящиеся у старшей ветви? Подобное предположение представлялось весьма сомнительным, но его следовало проверить, поскольку неизвестность таила надежду, пусть и слабую. Шарль увидел кузину Друэ впервые в своей жизни уже в день бракосочетания, в гостиной на улице Турнон. Вид этой удивительной дамы заметно смягчил ту меланхолию, которую у него вызывала необходимость участвовать в подобном празднестве, тогда как все, казалось, способствовало тому, чтобы на неопределенное время отсрочить его собственное счастье.
Он пытался превозмочь свою скорбь и хотя бы внешне быть любезным с гостями, которые стекались рекой – свидетели, родственники, шаферы и подружки невесты, всюду черные фраки, изысканные туалеты, украшения, молодость, великолепие и цветы, – когда вдруг увидел Амели Друэ, казавшуюся посреди всего этого элегантного бомонда изумительной посланницей прошлого, к сожалению навсегда канувшего в Лету.
Как этой маленькой старушке удавалось не выглядеть смешной в давно вышедших из моды нарядах? Почему все в один голос заявляли, что она восхитительна в свои девяносто три года, несмотря на морщины и нетвердую походку? Дело в том, что все в ней происходило из той эпохи, красота которой, увы, уже забытая, была соткана из тончайших соблазнов. Амели Друэ вовсе не выглядела сморщенной старой каргой, вырядившейся в невиданные фалбалы, она все равно несла невыразимую печать былой учтивости и несравненного воспитания. Ее непринужденность и уверенность изумляли молодых девушек, которые не понимали, почему эта ведьма, вместо того чтобы вызывать у них смех, внушает им почтение. Великие века сменяли друг друга, чтобы наделить эту щуплую старушку неуловимой элегантностью, которая поддерживалась на протяжении многих поколений и теперь удивляла людей как некое чудо, секрет которого уже утрачен.