Морис Ренар – Повелитель света (страница 150)
Что именно он сказал? Какое оскорбление, призыв, сентенция были произнесены?
Эта фраза, выговоренная с ударением, вне всякого сомнения, была четко артикулирована. Отсутствие усов позволяло прекрасно видеть, как движутся губы. Но – увы! – утверждать наверняка можно было лишь одно: убийца действительно что-то сказал, только и всего. Люминит не записывал звуки, он только задерживал изображения. Как немым было чудесное «ретровидение» 28 июля, так немым же оставался и фильм об этом трагическом дне, сохраненный пятью камерами.
И однако же, эта фраза, быть может, являлась ключом к разгадке! То, что говорит человек, намеревающийся убить, не может быть простой банальностью. Слова эти наверняка несут в себе глубокий смысл. Даже если они и не объясняют всего, то по крайней мере способны вывести свидетеля на путь важных открытий! Тогда-то Шарлю Кристиани и пришла в голову удачная мысль, которой позавидовал бы даже профессиональный сыщик. Он не поделился ею ни с одной живой душой. Но днем, когда он беседовал с Коломбой, глядя на пластину люминита, которая теперь показывала им лишь запертую комнату – с закрытыми ставнями и дверями, без ковра, чисто убранную и сохранявшую печать смерти, – появился слуга, доставивший визитную карточку.
– Прекрасно! – промолвил Шарль. – Проводите сюда, и поскорее!
– Я тебя покидаю, – сказала Коломба.
– Останься, останься, напротив!
– Но кто это?
– Тот, кого я просил прийти и ожидал.
– У тебя ужасно довольный вид… Это сюрприз?
Вернулся слуга, введя сначала одного юношу, затем – другого; оба были в форменной одежде некого учебного заведения. Последним в комнату вошел скромного и пристойного вида мужчина. Он выступил вперед, и, пока проходил мимо своих спутников, его руки исполнили серию движений, относительно которых невозможно было ошибиться. То был язык глухонемых.
Посетитель поклонился Коломбе и Шарлю.
– Вот, мсье, – сказал он, – молодые люди, к помощи которых вы изъявили желание прибегнуть. Я только что говорил с ними знаками, но благодаря обучению, которое мы проводим теперь в наших институтах, они могут говорить и великолепно читают по губам.
Коломба и Шарль обменялись рукопожатиями с глухонемыми юношами.
– Соблаговолите, мадемуазель, сказать им что-нибудь, и вы увидите, с какой легкостью они вас поймут.
Слегка смутившись, Коломба улыбнулась и произнесла:
– Здравствуйте, господа, и добро пожаловать к нам в гости.
Учитель, вместо того чтобы заговорить жестами, встал перед учениками, которые не переставали внимательно вглядываться в губы присутствующих.
– Повторите то, что только что сказала мадемуазель. Сначала вы, Эмманюэль. Затем вы, Марсьяль.
Он произнес это без спешки, совсем тихо, но – по профессиональной привычке – чуть акцентируя движения рта.
Коломба так не делала, однако же юный Эмманюэль,
– Ма-де-му-а-зель ска-за-ла: «Здрав-ствуй-те, гос-по-да, и до-бро по-жа-ло-вать к нам в гос-ти».
И Марсьяль идентичным голосом повторил ту же фразу.
– Чудеса, да и только! – сказала Коломба.
Но эта сугубо механическая передача звуков, похоже, стоила инвалидам определенных усилий и изрядно их утомила: все же они и их учитель гораздо чаще пользовались безмолвным языком рук и пальцев.
Шарль задернул окно черным занавесом, решив для анализа прошлого прибегнуть к новым технологиям.
Экран осветился. Механизмы кинопроектора с бряцанием завода пришли в движение. Появился кабинет Сезара. Старый корсар, облокотившись на подоконник, смотрел на полковника Рьёсека, который, отсалютовав шпагой, занял место справа от Луи-Филиппа.
Чтобы добиться максимальной резкости изображения, Шарль прокручивал черно-белый фильм, тот, который сняла центральная камера, располагавшаяся прямо напротив пластины люминита. Качество было великолепным, так как солнце не било напрямую в окно этого выходящего на север кабинета. Сразу же после своего впечатляющего входа убийца оказался хорошо освещенным. Едва он произнес свою реплику, в ту самую секунду, когда он поднял оружие, чтобы выстрелить, Шарль остановил демонстрацию и снова отдернул занавеску.
Двое немых оживленно заговорили на языке жестов.
– Ну что? – спросил Шарль у их учителя.
– Они сошлись во мнении, – заявил последний. – Человек с пистолетом произнес следующую фразу…
Брат и сестра слушали с невыразимым волнением, охваченные неким странным страхом, вдруг сковавшим их при мысли о том, что сейчас благодаря помощи восхитительных обстоятельств они услышат эхо слов, угасших почти сто лет назад, слов, которые, возможно, раскроют самую захватывающую, самую соблазнительную из тайн.
Учитель продолжал:
– Человек сказал: «Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?»
– И это все? – воскликнул Шарль, вынужденный в который уже раз расстаться с иллюзиями.
Коломба тоже заметно погрустнела.
– Не повезло! – сказала она. – Даже это ничего не дало…
– Да уж, продвинулись мы не сильно, – признал Шарль.
Тем, кто предстал перед Сезаром, бросив ему такую апострофу, вполне мог быть и Фабиус Ортофьери. Как знать: вдруг они давно не встречались?
– Мсье, – сказала Коломба, – а не могут ваши ученики сказать нам что-нибудь об акценте того, кто произнес эту фразу?
– Едва ли, мадемуазель, мы вправе требовать от них такого. Они улавливают форму слов, не больше. И слова эти должны быть сильно искаженными, чтобы выдать акцент.
Тот, которого звали Марсьялем, снова сделал несколько жестов. Он глазами следил за тем, что говорил учитель.
– Марсьяль подтверждает, что ничего более он сообщить нам не может. Чего-то необычного он не заметил. Он может лишь подтвердить, что эта фраза точная и ничего другого тот человек не говорил. Он произносил слова абсолютно нормально, не картавил и не шепелявил.
Шарль пояснил:
– Моя сестра задала вам этот вопрос потому, что, будь у убийцы южный акцент, этот факт дал бы нам ценное указание. Кое-кто предполагает, что данное преступление было совершено корсиканцем.
Учитель жестом выразил свою беспомощность.
Словом, им оставалось лишь сожалеть о том, что убийца оказался столь лаконичным и что Сезар повернулся к пластине спиной на те несколько мгновений, когда двое врагов очутились лицом друг к другу, так как, вполне возможно, Сезар тоже что-то сказал. Более того, учитывая обстоятельства происшедшего, даже жесты старика, движения его головы и плеч указывали на то, что он действительно что-то ответил на этот резкий вопрос:
Правда, вполне возможно, последние слова Сезара были лишь восклицанием или же просто не смогли бы пролить свет на темную загадку его смерти. Зеркало, отражавшее лицо корсара, возможно, выявило бы лишь некий вскрик или же фразу столь же бесполезную, как и вопрос убийцы: «Вы ведь меня помните…»
Тем не менее было жаль, что на камине не стояло ничего стеклянного, хотя они на протяжении всего фильма пристально всматривались в экран в поисках какой-нибудь полированной поверхности, какого-нибудь стекла картины или открытого окна, даже покрытого лаком деревянного предмета обстановки, который мог бы сохранить лицо – а следовательно, и слова – того, кому предстояло умереть…
Ничего. Они ничего не заметили. Ни взгляды Шарля и Коломбы, обостренные желанием сердца, ни глаза глухонемых, более проницательные по некому закону природы, не смогли обнаружить и намека на отблеск.
Подумав, что лицо Сезара наверняка должно было отразиться в зрачках его убийцы, Шарль посредством несложного маневра увеличил на экране изображение его свирепых глаз, жестко смотревших в глаза Сезара. Но как только увеличение достигло того масштаба, который мог бы позволить разглядеть в круглом зеркале зрачка лицо старика, проекция сделалась расплывчатой, неясной, бледной; изображение стерлось, и Шарль тотчас же вынужден был отказаться от надежды, которая все же не была лишена некой дерзкой и необычной красоты.
Когда все уже совершенно выбились из сил, оператор-любитель отложил фильм об убийстве в сторону, перейдя к другим пленкам – тем, которые относились к дням, предшествовавшим 28 июля 1835 года, и, среди прочих, к драматическим сценам между Сезаром, Анриеттой и человеком с тростью, которого звали Трипом. Так был восстановлен весь проходивший на повышенных тонах разговор, который изменил, впрочем, первоначальное впечатление о его участниках. Из этого разговора следовало, что Сезар ни разу не произнес ничего такого, что могло бы свидетельствовать о его глубоких чувствах к Анриетте. Он противился ухаживаниям Трипа, потому что, по его словам, то был «совершенно никчемный парень, без единого су за душой, который только и умеет, что рифмовать всякую ерунду»; но старик ни разу не обмолвился о своих нежных чувствах, предпочитая скрыть свои страдания, и потому навсегда остался в глазах девушки опекуном властным, вспыльчивым, но безупречным.
– Так-то будет гораздо лучше, – сказал Шарль, подмигнув сестре. – Сезар был достойным человеком, чему я весьма рад.
– А Трип был поэтом! – заметила Коломба. – Вот ведь Бертран обрадуется!