Морис Ренар – Повелитель света (страница 149)
На что Бертран отозвался приглушенным ругательством.
– Да, это забавно, – сказал Шарль.
Забавным было то, что вышеупомянутый Трип оказался отнюдь не незнакомцем, не каким-то обычным прохожим, которого инстинктивно они уже представляли себе как некого надувающего розовые щеки торговца.
Вовсе нет.
Мсье Трип, худощавый молодой человек в черном костюме, с тростью под мышкой и шмыгающим носом, был не кем иным, как возлюбленным Анриетты и, вне всякого сомнения, предком Бертрана Валуа – человеком с тростью!
– Ох уж эти женщины! – пробормотал Бертран. – Плутовка заверила Сезара, что проведет день с подружками, и…
– И вот почему, – продолжил за него Шарль, – она не вернулась раньше. Анриетта, вероятно, была со своим ухажером в одном из живописных ресторанчиков Медона, а не у Каре-Мариньи на Елисейских Полях. Потому-то и о покушении она узнала лишь по возвращении в Париж. Трип – а выходит, именно так звали человека с тростью – проводил ее до двери дома № 53, да что уж там – до лестничной площадки второго этажа! И выбежала она из квартиры так поспешно только потому, что знала: он еще не ушел далеко и она без труда его догонит.
– Да уж, это ясно как белый день! – сказал Бертран. – Вот только она не сочла нужным рассказать все это комиссару. Предпочла оставить его в неведении относительно того, что уже была знакома с этим мсье… гм! с этим мсье…
– Трипом, – насмешливо произнес Шарль.
Бертран – разочарованный, раздосадованный – смотрел на Коломбу несчастным взглядом.
Шарль продолжал:
– Быть может, даже бароном Трипом!
– Ах! Не надо! Прошу тебя! – простонал Бертран.
– Какой же ты злюка! – сказала Коломба.
– Полноте! – заявил ее жених, похоже на что-то решившись. – Пусть моего предка зовут Трип или как-то иначе, очевидно ведь, что он славный малый. Да вы сами посмотрите.
Положив трость и шляпу на белый мраморный столик, вновь прибывший опустился на колени перед трупом. Беглого осмотра оказалось достаточно, для того чтобы удостовериться в непоправимости случившегося несчастья. Бледный, он распрямился и, уронив худые руки, обвел девушку печальным взглядом, преисполненным нежности и верности, взглядом преданного пса.
Анриетта, зарыдав, бросилась ему на грудь. Он прикоснулся губами ко лбу девушки. Так, неподвижно и молча, они простояли несколько долгих минут.
Анриетта и Трип, человек с тростью, вернулись спустя какое-то время вместе с господином Дионне, комиссаром, господином Жоли, начальником муниципальной полиции, и каким-то полицейским.
Трип неплохо играл свою роль незнакомца, прохожего, незаинтересованного свидетеля.
Магистраты предались привычным для 1835 года констатациям, используя методы незамысловатые, но весьма эффективные. Результат вам известен.
За вечер множество господ, проникнутых осознанием собственной важности, множество людей менее значительных побывало в кабинете покойного Сезара Кристиани, чье тело было отправлено на вскрытие.
– Просто ужас, до чего они похожи! – заметил Бертран Валуа. – Выглядят так, будто все они – родственники.
– Ты преувеличиваешь, – сказал Шарль. – Но я готов признать, что все эти старомодно одетые люди, с одинаковыми бакенбардами и определенным выражением лица, соответствующим манере поведения, ощущениям их столетия,
Портреты стояли в ряд перед ним: портрет маслом, пастель, две миниатюры.
Студию на улице Турнон окутали сумерки.
Затем во мрак погрузился кабинет на бульваре Тампль, навсегда лишившийся симпатичного и столь оригинального человека, который прожил там свои последние годы. Анриетта приняла в этой комнате – со всей сдержанностью и почтительностью, которые ей предписывало ее положение, – родных Сезара; мадам Лебуляр выплакала все глаза. Молодой Наполеон Кристиани долго смотрел с мрачным видом на большое кровавое пятно, чернившее теперь ковер савонри.
В последних лучах этого печально известного дня у дома Фиески по-прежнему царило оживление. На подступах к зданию были выставлены солдатские караулы. «Кафе тысячи колонн» превратилось в гауптвахту. И там, наверху, за знаменитым покосившимся жалюзи, яркий свет, которому предстояло погаснуть лишь на рассвете, освещал сцену допроса. Было произведено немало арестов, и при помощи бинокля легко можно было различить мертвенно-бледные лица этих застращанных бедняг, отстаивавших свою невиновность.
На следующее утро на месте убийства Сезара Кристиани в присутствии облаченных в траур Наполеона, Анриетты и семейства Лебуляр в полном составе высадился новый десант служителей закона. Воспитанницу старого корсара тщательно, но с доброжелательностью допросили. Судебный следователь и его секретарь устроились за небольшим мраморным столиком. Бюро с круглой крышкой, из которого предварительно вынули все бумаги, было опечатано. Полицейские осмотрели комнату сверху донизу. Они уже собирались скатать окровавленный ковер, чтобы забрать с собой в качестве вещественного доказательства, когда явился довольно молодой еще мужчина с артистическими манерами, несший под мышкой небольшой этюдник. Все без труда признали в нем Эжена Лами и поняли, что он просит разрешения сделать набросок кабинета в том виде, в котором тот пребывал в данный момент. Ему любезно это позволили, и, пока участники этой судебной сцены продолжали свою работу, обследуя вольер, Эжен Лами устроился в уголке между двумя дверьми, установил перед собой шаткий складной мольберт, и его голубые глаза завладели «интерьером», вид которого он намеревался запечатлеть для будущих поколений.
Глава 15
Необычные помощники
Теперь уже в студии на улице Турнон произошли некоторые изменения. Черный занавес, скользящий по длинному металлическому карнизу, мог закрыть оконный проем и погрузить просторный зал в темноту. У стены, напротив кинопроекционного аппарата, был установлен белый экран.
Они распечатали позитивы нужных кадров из фильмов, снятых во время большого сеанса. Увеличили несколько снимков убийцы. И Шарль снова и снова просматривал на экране сцену быстрого и жестокого преступления, сравнивая портреты Фабиуса и того, кто убил его прапрапрадеда.
И с каждым разом отчаивался все больше и больше. Сходство не было столь полным, чтобы можно было с уверенностью сказать: «Да, Фабиус и есть убийца». Различия не проявлялись до такой степени, чтобы можно было утверждать обратное. Если бы судьи 1835 года располагали этими фильмами, уж они бы, имея возможность пригласить к себе Фабиуса Ортофьери, наверняка извлекли из пленок огромную пользу, но теперь, когда обвиняемый был представлен лишь несколькими нечеткими и неодинаковыми изображениями, однозначный вывод – его изобличающий или же оправдывающий – сделать не представлялось возможным. Интересно было бы узнать, что сказал бы полицейский Карту́, будь в его распоряжении лишь столь сомнительного качества изображения убийцы, при том допущении, опять же, что убийцей был именно тот человек, которого он видел снующим туда и сюда по бульвару, – человек, которого он, в общем-то, видел только мельком. Имея перед собой только такие изображения, стал бы Карту́ настаивать, что Фабиус и тот мужчина похожи как две капли воды?
Лишь у одного участника просмотра появилась уверенность твердая и непоколебимая: у Люка де Сертея. Он продолжал придерживаться своего изначального мнения. На его взгляд, – но был ли он искренен? – очевидность представлялась неоспоримой. Фабиус и убийца – одно и то же лицо.
Впрочем, затем уже и Люк сделался менее категоричным. Шарль обратился за советом к специалистам по антропометрии. Они отказались дать однозначное заключение по причине значительных отличий, которыми характеризовались разные портреты Фабиуса. Доклад этих экспертов поколебал уверенность Люка. Или скажем так: после столь квалифицированного заключения он уже не осмеливался с такой настойчивостью утверждать, что просто невозможно не узнать Фабиуса Ортофьери в этом ладно скроенном, высоком смуглолицем мужчине, награжденном Июльским крестом. Теперь на экране Фабиус по двадцать раз в день убивал несчастного Сезара Кристиани, переступал через его безжизненное тело, подскакивал к окну, несколько мгновений ошеломленно смотрел на то, какой эффект произвела адская машина, бестолково крутил зрительную трубу и со всех ног убегал.
Был в этой ужасной и столь короткой драме один момент, который интриговал в первую очередь Шарля, а вместе с ним – и всех тех, кого увлекала загадка этого детективного фильма. Это был (как читатель уже понял) тот момент, когда убийца, возникнув напротив своего безоружного противника, с высокомерным, повелительным видом бросает ему в лицо несколько слов…