Морис Ренар – Повелитель света (страница 153)
Он тотчас же заставил замолчать в себе голоса, которые кричали: «Ничто не потеряно! Судьба выгадывает для тебя время! Крепись!» К тому же неделю спустя бюллетени о состоянии здоровья, которые ему ежедневно пересказывала Женевьева Летурнёр, стали столь угрожающими, что в сердце его воцарилась одна лишь тревога и он принялся жестко попрекать себя тем, что позволил себе думать о чем-то ином, кроме спасения Риты. И для того чтобы она выздоровела, чтобы природа продолжала числить среди живых ту, которая украшала ее таким изяществом и благородством, он принес миру жертву, согласившись потерять ее, лишь бы ее не потерял мир. Подобные решения, принятые в потаенных уголках нашего сознания, способны ли они изменять ход жизни? Силы, которые определяют будущее, управляют эпизодами и готовят развязки, восприимчивы ли они – как нам бы этого хотелось – к реакциям людей? Наше поведение, может ли оно предопределять будущее в том или ином смысле?
Пока еще не пришло время открыть читателю, как именно на эти силы должен был повлиять столь чистый и возвышенный зарок Шарля Кристиани. Прошли месяцы, в течение которых он даже мысленно ни разу не подверг сомнению это благородное решение. Он остался верен своей клятве даже после того, как ему сообщили, что Рита – вне опасности и после периода восстановления, который будет долгим, сможет вернуться к прежней жизни.
Пока существовала угроза жизни девушки, Шарлю, для того чтобы и дальше упорствовать в этом самоотречении, не приходилось бороться со своим влечением. Это стало сложнее, когда он узнал, что Рита поборола недуг, набралась сил и теперь, после нескольких недель балансирования на грани жизни и смерти, вернется в мир и вскоре выйдет за другого.
Вот тут-то действительно началось жертвоприношение. Желание исполнилось: нужно было платить, принимая со спокойной душой то, что принесет будущее.
За всю первую половину 1930 года оно не принесло ничего. Разве что грусть, которую подпитывало состояние неопределенности и отсутствие как проблеска надежды, способной развеять эту грусть, так и окончательной катастрофы, повергшей бы его в беспросветное уныние.
В феврале Рита уехала поправлять здоровье на Лазурный Берег.
В конце мая она оттуда вернулась, и снова пошли разговоры о скорой свадьбе. На сей раз мадам Летурнёр не сочла уместным развлекать себя посещениями Шарля Кристиани. В один из дней она ему заявила – одновременно, – что чувства Риты к нему остаются неизменными и что в доме Ортофьери уже начинают поговаривать о предстоящем бракосочетании и заключении контракта.
Именно этому обстоятельству кузина Друэ и была обязана визитом, который был ей обещан еще полгода назад.
Шарль узнал – весьма некстати, – что банкир Ортофьери пригласил его нотариуса на встречу со своим нотариусом и Люком де Сертеем. В тот день, 13 июля, ему не без труда удалось развеять грусть и напомнить себе о своем возвышенном решении. Коломба и Бертран, уже вовсю наслаждавшиеся семейным счастьем, посоветовали ему отправиться в какое-нибудь длительное путешествие. В тот момент, о котором идет речь, он находился у них дома; он часто туда захаживал, так как постоянно нуждался в перемене мест.
Ничто не удерживало его в Париже. Надеяться тоже уже было не на что. За эти семь месяцев люминит принес ему одни лишь разочарования и не дал ни малейшей подсказки. Судьба до сих пор отказывалась ему благоприятствовать.
– Так я и сделаю, – сказал он. – Уеду сразу же после национального праздника. Отправлюсь… куда глаза глядят. Трое моих друзей через несколько дней отбывают в Швецию и Норвегию; составлю им компанию. Все, решено… Но прежде я должен навестить кузину Друэ – попрощаться, да и попытаться хоть как-то загладить вину, а то она уже, должно быть, и не знает, как расценивать столь долгое мое молчание.
– Я поеду с тобой, – сказала Коломба. – Я от нее в полном восторге!
– Тогда прокатимся к ней все вместе, втроем, завтра же! – предложил Бертран.
Шарль сказал, что 14 июля, по его мнению, не самый подходящий день для визита вежливости.
– Визит вежливости, – усмехнулся Бертран, – ты нанесешь ей накануне отъезда. Завтра же она будет рада предложить нам посмотреть парад с ее балкона.
– Точно! – сказал Шарль. – Парад 1830 года.
– Думаю, такое ты, историк той эпохи, пропустить не захочешь! – добавила Коломба.
– О! Мы уже присутствовали несколько месяцев назад на параде гораздо более аутентичном и крайне волнующем! И когда у меня возникает охота, я прогоняю перед собой, в моем воображении, целые армии, причем воспроизвожу их проход – даю вам честное слово! – с безукоризненной точностью. Но, в общем-то, мысль неплохая. Пошлю-ка я кузине пневматическое письмо, чтоб наш визит не стал для нее сюрпризом… Как считаете?..
– Вот-вот, так и сделай! – сказал Бертран. – А завтра утром заходи за нами.
Читатель, безусловно, помнит военный парад, на который только что намекал Бертран Валуа. 14 июля 1930 года традиционный смотр войск парижского гарнизона сопровождался необычным зрелищем. Правительство республики решило показать парижанам офицеров и солдат, которые в униформе старой африканской армии недавно дефилировали в городе Алжире перед господином Думергом[100] во время празднеств, посвященных столетию завоевания. Это любопытное и торжественное мероприятие почтили своим присутствием бей Туниса, князь Монако и сорок арабских шейхов верхом на своих лошадях. Сам парад проходил на площади Инвалидов, после чего войска проследовали маршем – через площадь Согласия, улицу Руаяль, бульвары Мадлен и Капуцинок, авеню Оперы и улицу Риволи – до площади Ратуши.
Квартира кузины Друэ в силу своего великолепного расположения являлась самым удобным местом для созерцания этого масштабного военного представления, которое без помощи люминита должно было явить взору Шарля, Бертрана и Коломбы в самый разгар XX века зрелище, пусть и весьма отдаленно напоминающее знаменитый парад, состоявшийся 28 июля 1835 года, но уж наверняка не омраченное взрывом какой-либо адской машины.
– Завтра по крайней мере, – говорил Шарль, покидая сестру, – нам бояться нечего. Неожиданностей не предвидится!
– Как знать! – заметил Бертран, поведя носом.
– Дурачок! – пробормотала Коломба, порывисто его обняв.
Глава 17
Элегия
В тот самый час, когда Шарль покидал сестру и зятя, две молодые женщины, жгучая брюнетка и яркая блондинка, обе с охапкой роз в руках, шли по тихой аллее в одном из укромных уголков кладбища Пер-Лашез. Рита, сделавшаяся еще утонченнее и стройнее, казалось, стала старше после своего выздоровления. Легкая бледность все еще выдавала недавние круги под глазами, более блестящими и глубокими, чем прежде. Сейчас, шагая рядом с Женевьевой Летурнёр, она уже ничем – ни походкой, ни выражением лица, ни едва уловимыми приметами минувшего отрочества – не отличалась от своей подруги. Две «молодые женщины», сказали бы о них. Конечно, платья и головные уборы расставляли все по местам, но не все же разбираются в языке модисток и портних. Все было уже не так, как на мостике «Боярвиля». Разумеется, красота мадемуазель Ортофьери ничего не потеряла от этой тонкости, от этой строгой бледности и пылкой меланхолии. Но страдания и долгая битва со смертью навсегда изгнали из ее естества последние следы восхитительного детства.
– Это должно быть где-то здесь, – сказала она.
Аллеи переплетались между собою. Этот уголок кладбища Пер-Лашез тенист и романтичен. Памятники здесь выглядят древнее, чем они есть на самом деле, и даже деревья, как-то по-старинному печальные, стоят с поникшей, бледной листвой, словно ива поэта[101].
Женевьева и Рита прошлись взглядом между стелами, кипарисами и тисовыми деревьями. Женевьева остановилась:
– Вот она.
Одинокая могила вытянула свою покрытую мхом плиту на небольшом участке земли, обнесенном цепями. Под плакучим ясенем высилась стрельчатая стела, ровная и прямая, будто изголовье жесткой и холодной каменной кровати. На табличке, одно под другим, были выгравированы имена:
Поль Максимилиан Гораций Кристиани
родился в Силазе (Савойя) 2 апреля 1792
умер в Париже 13 ноября 1832
Луи Жозеф Сезар Кристиани
капитан корабля
родился в Аяччо 15 августа 1769
умер в Париже 28 июля 1835
Эжени Кристиани, 1844–1850.
Далее: Люсиль Кристиани, супруга Лебуляра, 1795–1866; Ансельм Лебуляр-Кристиани, 1815–1883; Наполеон Кристиани, 1814–1899; Ашиль Кристиани, 1848–1923; Адриан Кристиани, умер за Францию, 1873–1915
Они читали молча, неподвижные, Рита – более благоговейно, но обе – порозовев от отблеска цветов, охапки которых они прижимали к груди.
Рита глубоко вздохнула.
– Печальная любовь! – промолвила она с мимолетной и преисполненной горечи улыбкой.
На смену унылому дню постепенно приходил вечер. Тусклые лучи заходящего солнца ложились на ветви старых кладбищенских деревьев. Птички, уже готовые исчезнуть на ночь, чирикали наперебой в бездонной тишине кладбища, и это было грустно.
Принесенные розы устлали плиту, поднявшись к стеле яркой и пышной горкой.
Бросив вопрошающий взгляд на Женевьеву, Рита сделала неопределенный жест.
– Да нет, все в порядке, – сказала подруга. – Раз уж тебе хотелось как-то выразить свои чувства, ничего лучшего ты и не могла сделать.