Морис Ренар – Повелитель света (страница 134)
– А это еще кто? – спросил Бертран. – На посетительницу не похожа.
– Она очаровательна, – сказала Коломба. – Кто это может быть, Шарль? Для служанки, на мой взгляд, слишком красива…
– Это, однако же, и не родственница, – ответил Шарль. – В те годы среди родных Сезара не было ни одной молодой девушки. А! Черт возьми, понял! Это Анриетта Делиль!
– Что еще за Анриетта Делиль? – спросил Бертран.
– Сирота, которую Сезар взял к себе в конце 1832, если мне не изменяет память, года. Дочь одного из его бывших первых помощников, который перед смертью попросил его заботиться об этой малютке, назначив ее опекуном. Слуг Сезар не держал, так что Анриетта до самого конца занималась его хозяйством. Выглядит лет на восемнадцать, хотя, полагаю, в 1833 году ей было не больше шестнадцати. Красивая девушка!
– Эге! Уж не питал ли наш Сезар к своей воспитаннице какой-то особой привязанности?
– Его «Воспоминания» в любом случае на такую мысль не наводят. В завещании была указана лишь причитавшаяся ей сумма. Что с Анриеттой стало после смерти опекуна, я не знаю, но это она обнаружила труп вечером 28 июля 1835 года. Ее показания фигурируют среди документов, относящихся к «делу Ортофьери».
– А ты не мог бы, – попросил Бертран, – изложить мне это дело вкратце?
– Нет ничего проще. У меня здесь, в библиотеке, все пометки, которые я делал прежде и которые представляют в сжатом виде все этапы расследования. Дай мне пару минут, и я вернусь.
Кабинет Шарля соседствовал с его комнатой. Эти два помещения, из которых открывался вид на сады и апсиду церкви Сен-Сюльпис, были погружены в тишину, словно находились в небольшом провинциальном городке. Человеку, занятому умственным трудом, о более спокойном убежище в самом сердце Парижа не приходилось и мечтать.
Пока Шарль копался в своих архивах, Бертран и Коломба, взявшись за руки, продолжали наблюдать за разговором старика Сезара с его протеже. Он окидывал ее очень нежным, отеческим взглядом, и малышка Анриетта, веселая и почтительная, похоже, ничуть его не боялась, но и фамильярности в общении с ним себе тоже не позволяла. Было видно, как шевелятся их губы, как их жесты и меняющиеся выражения лиц сопровождают слова; и – удивительная вещь! – эти движения и мимика были преисполнены некого поразительного достоинства, некого неожиданного выражения: чего-то нехарактерного – но не для нашей страны, а для нашего времени. Можно было догадаться, что они произносят иногда слова, давно уже вышедшие из употребления, а другие выговаривают с акцентом, который вызвал бы у нас улыбку. Бертран знавал одного славного старика, который любил повторять: «Луи-Флип, Луи-Флип; я видел его собственными глазами, Луи-Флипа!» Анриетта и Сезар тоже, как и этот старик, должно быть, говорили: «Луи-Флип». Бертран сказал об этом Коломбе, и, так как влюбленные всегда найдут предлог для взаимных нежностей, они тотчас же поцеловались, смеясь, в честь Луи-Флипа. Вернулся Шарль с полной выписок картонной коробкой и небольших размеров каталожным ящиком. Он покашлял:
– Кхм! Кхм!
– К твоим услугам! – промолвил Бертран и, вновь рассмеявшись, отстранился от своей невесты.
Историк устроился за столом и принялся перебирать бумаги.
– Вот, – сказал он, – 28 июля 1835 года, в четыре часа дня, молодая девушка, заявившая, что ее зовут Анриетта Делиль, явилась в полицейский участок Шато-д’О в сопровождении господина Трипа. Представ перед комиссаром полиции Дионне – тем самым, который четырьмя часами ранее поместил в «предварилку» окровавленного, еле живого Фиески, – Анриетта Делиль объяснилась.
«Вернувшись только что домой, – сказала она, – я обнаружила лежащий в луже крови труп моего опекуна, господина Сезара Кристиани. Я тотчас же выскочила на лестничную площадку, чтобы позвать на помощь. Этот мсье, которого зовут Трип, прибежал на мои крики и заверил меня, что мой опекун действительно мертв и единственное, что можно сделать, – сообщить об этом в полицию. Я попросила его пойти со мной».
Комиссар Дионне незамедлительно отправился на место преступления с одним из полицейских и господином Жоли, начальником муниципальной полиции, который находился в участке с момента покушения и ареста Фиески. Поднявшись на второй этаж дома № 53 на бульваре Тампль, эти должностные лица решили, что Сезар Кристиани был убит одной из пуль адской машины. Температура тела, уже холодного, его ригидность указывали на то, что смерть наступила в районе полудня. Характер раны не оставлял сомнений в том, что она нанесена пулей. Открытое окно также говорило в пользу напрашивавшейся с первых же минут осмотра комнаты гипотезы: Сезар стал еще одной жертвой адской машины. Правда, труп лежал головой к окну, ногами к входной двери, на спине, что, похоже, противоречило предположению о пуле или картечи, срикошетировавшей от мостовой бульвара и уже затем поразившей Сезара Кристиани. Пуля попала в старика спереди, прямо в грудь, и если Сезар, пораженный, упал навзничь, вывод, казалось, был очевиден: в него стреляли из точки, противоположной окну. Господин Дионне и его начальник, господин Жоли, тогда не придали этому моменту значения, да и мы бы на их месте, наверное, рассуждали бы в том же ключе. Действительно, что может быть проще, чем допустить следующее: Сезар, стоящий в центре небольшой комнаты, приближается к окну, чтобы взглянуть на проезжающего мимо короля Луи-Филиппа и блестящих офицеров его генштаба. Фиески, находясь на верхнем этаже расположенного напротив красного дома, совершает свое преступление. Шальная пуля попадает в Сезара, который падает. Но почему бы, падая, ему не повернуться вокруг своей оси? К тому же он мог упасть и головой вперед, по направлению своего движения, и затем уже, на полу, перевернуться на спину в конвульсиях агонии или в последнем усилии.
– Абсолютно справедливо, – согласился Бертран.
Шарль продолжал:
– В кабинете Сезара, где лежало тело, господин Дионне и господин Жоли закончили расспрашивать Анриетту Делиль и мсье Трипа, который играет во всем этом деле крайне незначительную роль. Трип проходил мимо двери дома № 53, разглядывая ущерб, причиненный адской машиной, и ужасные пятна крови, так и не смытые еще с мостовой бульвара. Он услышал крики о помощи. Это было все, что он знал. Во всем прочем он мог лишь подтвердить слова Анриетты Делиль. Последняя поведала, что утром, позавтракав со своим опекуном (я вам напомню, что в ту эпоху буржуа завтракали в десять часов, а обедали не позднее шести вечера)[90], она ушла с двумя подружками посмотреть парад Национальной гвардии на Елисейских Полях, у Каре-Мариньи. То действительно было весьма внушительное мероприятие. В рамках празднования пятой годовщины Трех славных дней[91] и установления Июльской монархии Луи-Филипп распорядился провести большой смотр войск. Те растянулись по обе стороны от дороги, от Каре-Мариньи до Бастилии, проходя через площадь Согласия, улицу Руаяль и бульвары. Но кавалерия и артиллерия были сосредоточены на Елисейских Полях, где деревья к тому же создавали более приятное обрамление, нежели старые дома бульвара Тампль; вот почему Анриетта Делиль, уступив любви к шпорам и природе, отправилась к Каре-Мариньи. Она сказала, что опекун отпустил ее до вечера, то есть до пяти часов. Однако же она вернулась еще раньше – по причине покушения. Она бы и вовсе возвратилась сразу же после того, как о нем услышала, если бы знала точное место катастрофы, но в ошеломленном Париже слухи располагали дом Фиески гораздо ближе к площади Шатод’О, чем тот в действительности от нее находился; поговаривали, что этот дом соседствует с театром Амбигю-Комик. И, уверенная в том, что Сезар не подвергся никакой опасности и ей не о чем беспокоиться, Анриетта с подружками после парада продолжала прогуливаться по Елисейским Полям. Тем не менее всеобщая подавленность мало-помалу передалась и ей, поэтому, так и не воспользовавшись в полной мере предоставленной ей свободой, она вернулась домой в районе четырех часов. Быть может, действительно «некое смутное предчувствие закралось ей в душу», как сказано в протоколе допроса, из которого мы обо всем этом и знаем. Спрошенная позднее о состоянии квартиры на момент ее ухода, Анриетта Делиль заявила, что дверь, ведущая на лестничную площадку, была закрыта, как и та, через которую сообщаются прихожая и кабинет. Дверь гостиной была открыта – по крайней мере та, что ведет в кабинет, так как все остальные выходы из гостиной были закрыты. Она ничего не сказала ни про птиц, ни про обезьян, что наводит на мысль о царившем в этом странном зверинце порядке, но мы можем предположить, что от оглушительного грохота адской машины и одновременного выстрела уже в самой квартире Питт, Кобург и их собратья должны были прийти в немалое смятение.
По всей видимости, пистолетный выстрел в самом деле «растворился» во всем этом грохоте, – убежденно продолжал Шарль Кристиани, – так как никто его, этот выстрел, не слышал через открытое окно на бульваре, который был полон солдат и простых парижан в тот час, когда – как мы вынуждены безоговорочно это признать – из пистолета и было совершено подлое убийство. Словом, мне представляется абсолютно нормальным, что господа Жоли и Дионне не допустили даже мысли о том, что некий выстрел мог произойти помимо взрыва адской машины, взрыва, который к тому же выдался не менее продолжительным, чем залп целого кавалерийского взвода, разбившийся на череду раскатистых детонаций длительностью более секунды каждая. Правда, на следующий день им пришлось изменить свою точку зрения: сразу же после аутопсии свое слово сказали судмедэксперты.