Морис Ренар – Повелитель света (страница 133)
И он пометил в своей записной книжке, чуть ниже какой-то спортивной справки:
«Телеграмма получена и передана. Пока ничего нового. Принятие любого решения отложено. Всего наилучшего. Летурнёр».
Глава 11
Давнее преступление
Несмотря на заверение, что «принятие любого решения отложено», Шарль Кристиани полагал, что нужно поскорее приступать к работе. Когда речь идет о помолвке, долго удерживать ситуацию в состоянии неопределенности невозможно, да и Люк де Сертей был не из тех, кого можно заставить терять время попусту. Решение – то или иное – в любом случае будет принято в самое ближайшее время. План заключался в том, чтобы приблизить, насколько это в его силах, тот день, когда в присутствии свидетелей и при всех принятых мерах предосторожности можно было бы провести «ретровизию» убийства Сезара.
Этот необычайный сеанс мог состояться только в Париже. Именно там были все желаемые условия, все советчики и максимум гарантий.
Шарль, однако же, воздержался от поспешных действий, сочтя необходимым пробыть в замке еще пару дней. Он хотел увезти с собой все то, что могло способствовать его усилиям; не только эту бесценную пластину, но и другие, а также акварель Лами, тайную рукопись, «Воспоминания» корсара, его переписку, вплоть до самого незначительного документа или свидетельства, так или иначе относящегося к Сезару. И с этой целью он вознамерился обыскать весь замок до основания, обшарить всю мебель, тщательно осмотреть все поверхности, которые могли бы оказаться пластинами люминита, тайно установленными Сезаром.
Вот почему он проверил все до единого панно, филенки и дверцы шкафов, желая удостовериться, что это не пластины, через которые еще не прошел свет. Он разобрал все покрытые стеклом картины, чтобы убедиться, что эти холсты или гравюры (каковыми они видятся на первый взгляд) не представляют собой какое-нибудь давнее изображение. Он вынул из рамки даже старое «Искушение святого Антония», чтобы определить, не является ли само стекло пластиной люминита, – ему вдруг в голову пришла мысль, что, возможно, за стеклом давно уже нет никакой гравюры, а видно ее лишь потому, что стекло продолжает ее показывать.
Ни одно стекло, ни одно панно, ни одно зеркало не вызвало у него подозрений. К тому же, если бы Сезар разместил где-то другие пластины люминита, в его секретной рукописи об этом, вероятнее всего, упоминалось бы. И потом, если все еще «темный» люминит легко оставался незаметным, с люминитом, который уже начал излучать свет, все обстояло иначе. Это открытие было бы сделано еще до Шарля; тут и сомневаться не приходится, особенно если подумать о том, что данная субстанция по природе своей иногда демонстрировала посреди ночи виды дневные или же ночные, но хорошо освещенные лампами или люстрами, луной или звездами, и что по счастливой случайности те вечера и утра 1829 года, которые показывали пластины окна «верхней комнатки», в точности совпадали с вечерами и утрами года 1929-го. В противном случае старик Клод и старушка Перонна и в полдень видели бы, как ночной призрак Сезара расхаживает за темным окном со своей тусклой лампой, а по ночам «верхняя комнатка» им бы и вовсе казалась залитой необъяснимым солнечным светом.
С помощью смышленого шофера Жюльена эти контрольные операции были проведены быстро и проворно. Следующий день еще не закончился, когда стоявший в гараже автомобиль заполнился тщательно запакованными свертками, необходимыми для повторного дознания, какого на людской памяти еще не проводилось. В Париже Шарлю предстояло разыскать недостающие детали, как то: все вещи, принадлежавшие когда-то Сезару и теперь находящиеся в их доме на улице Турнон; документы, относящиеся к процессу Ортофьери и хранящиеся во Дворце правосудия, где Шарль их уже просматривал; двадцать семь картонных коробок с материалами дела Фиески, которые можно было бы запросить для дополнительного изучения из Национальных архивов; наконец, некоторые документы, касающиеся Фабиуса Ортофьери, которыми Рита, конечно же, не преминет его снабдить.
В день отъезда с первой зарей Шарль попрощался со слугами. Рассвет выдался серым и тусклым. Небо нависало рубищами туч над землисто-желтоватого цвета горами. Уныло поблескивали влажные крыши; усеянная лужицами, отсвечивала и дорога. От помещения, где был установлен пресс, доносился запах вина, и небольшая четырехколесная повозка, запряженная двумя волами, медленно удалялась с бочками, сопровождаемая скрежетом ступиц и скрипом осей.
– Огромное вам спасибо, мсье Шарль, – сказал Клод.
– О! Да, спасибо! – с признательностью добавила Перонна.
– Ну что, все еще верите в сарвана? – спросил Шарль.
Но Клод предпочел сменить тему:
– И когда же нам ждать вас снова, мсье Шарль?
Со шляпой в руке, он опирался на дверцу машины.
– Даже не знаю. Весной, на Пасху…
На Пасху!.. Теперь его судьба была предрешена. Что будет у него на душе, когда он снова увидит в пору цветущих каштанов и лилий этот печальный дождливый пейзаж, который сегодня пах влажной травой, мертвой листвой и новым вином? Счастье или же горесть?
– Трогайтесь, Жюльен. В дорогу! До свидания, Клод, Перонна!
Блестящая, искрящаяся, украшенная мириадами отблесков машина легко и плавно тронулась с места. Огромные шины расплескивали по сторонам воду, прокатываясь по выбоинам.
На Пасху!.. Загадка! Тайна будущего!
«И однако же, все предначертано, – думал Шарль. – Не знаю, где именно, но то, что произойдет вскоре, уже предначертано, представлено заранее, словно на волшебной пластине, тайне которой не существует научного объяснения!»
И он попытался представить, что чувствовал Сезар, когда покидал Силаз в почтовом экипаже сто лет назад, чтобы прибыть в Париж через десять суток со своими птицами и обезьянами, в Париж, где его ждал на повороте будущего убийца с пистолетом, прикрывшийся, словно щитом, 28 июля 1835 года.
Сезар, увидев своего прапраправнука несущимся со скоростью сто километров в час по дорогам Савойи, несомненно, удивился бы куда больше, чем удивился Шарль, наблюдая, как прапрапрадед садится в легкий экипаж сто лет назад!
Шарль удостоверился, что движение автомобиля не может нанести никакого вреда пластинам люминита. Он уже начинал опасаться, как бы с ними не случилось чего по дороге. И он спрашивал себя, есть ли в мире сокровище более ценное, чем этот бережно упакованный сверток, где вследствие некого природного чуда – столь же редкого сейчас, как и встреча с животным, принадлежащим к давно вымершему виду, – развертывалась сцена вековой давности, которую сохранил люминит, как тысячелетние льды сохраняют иногда целыми и невредимыми огромных мамонтов, как доисторическая смола, камедь, янтарь сохраняют насекомых, которые кажутся живыми, только спящими. Кровавая сцена. Сцена, от которой зависело его счастье или же скорбь, в зависимости от того, чьим окажется лицо убийцы, входящего в кабинет Сезара…
Если только убийца не скрывал своего лица, когда стрелял…
Если только не произойдет нечто такое, о чем он и помыслить даже не может! Нечто абсолютно непредсказуемое, сводящее на нет все надежды на прояснение этой ситуации!
Подумать только: чтобы все узнать, во всем удостовериться, ему всего-то и нужно было взять эту пластину, разъединить листы!..
А вот и нет! Шарль крайне смутно помнил черты Фабиуса Ортофьери, человека, которого ему предстояло либо узнать, либо, напротив, не узнать.
«Я и видел-то…» – думал он.
– Я и видел-то, да и то давным-давно, лишь очень плохой его портрет, – повторял Шарль Кристиани на следующий день, обращаясь к Бертрану Валуа. – Эта неважного качества литография была выставлена на продажу еще в те годы, когда произошло преступление. Семейство Ортофьери купило все оттиски, на что автор, полагаю, и рассчитывал.
Бертран Валуа, с пылким взглядом и вечно шмыгающим лукавым носом, остановился перед будущим шурином, по комнате которого на улице Турнон он расхаживал.
– Но мадемуазель Ортофьери ведь предоставит нам другие портреты, не так ли? Это основа всего предприятия.
– Уверен, она сделает все, о чем я ее попрошу.
Откликнувшись на звонок Шарля, молодой драматург явился пообедать с Кристиани. Мадам Кристиани была еще не в курсе планов сына, даже не знала о его находке, поскольку так и не удосужилась пока поинтересоваться, зачем его вызывал в Силаз Клод. Но Коломба узнала главное еще утром, когда прибыл брат, подробный рассказ которого в ее присутствии выслушал теперь и Бертран, причем с вниманием не меньшим, нежели султан Шахрияр – истории Шахерезады. Он был ошеломлен, очарован и теперь, преисполненный энтузиазма, жаждал действия. Свертки тоже находились здесь, в глубине открытого стенного шкафа, который можно было захлопнуть при малейшей тревоге. И в сумраке, который они освещали сказочным светом, распакованные пластины создавали видимость окон: одна отображала парк Силаза, вторая – «верхнюю комнатку», третья, бесценная третья – кабинет Сезара в его квартире на бульваре Тампль. И на этой пластине сам Сезар курил у окна трубку, то и дело оборачиваясь, разглядывая прохожих, экипажи, облака весны 1833 года.
Вот он снова обернулся, когда некая девушка вошла в кабинет через дверь гостиной и заговорила с ним. Она была очень красивая; лет семнадцати-восемнадцати, не больше; черный передник поверх кокетливого платьица с гофрированным воротничком; гладкая прическа с высокими коками, перевязанными широкими лентами; пышные рукава; белые чулки; легкие открытые туфли, шнурки которых перекрещивались на ее тонких лодыжках.