Морис Ренар – Повелитель света (страница 122)

Судя по всему, по случаю сбора винограда – традиционного праздника – в Силазе собралась вся семья старого корсара. День уже вступил в свои права, и при ярком солнечном свете Шарль различил среди сборщиков винограда тридцатисемилетнего сына Сезара, Горация, и его жену, которую наблюдавший не без труда идентифицировал и уже не путал с сестрой Горация, Люсиль. Эта дама тридцати четырех лет была в украшенной лентами шляпе с широкими мягкими полями и выделялась в толпе платьем с рукавами-буфами, зауженными книзу, и развевающейся юбкой-клош. Двое миловидных мальчуганов играли перед замком в жё-дё-грас[84]: маленький Наполеон, пятнадцати лет, единственный сын Горация, и маленький Ансельм Лебуляр, четырнадцати лет, сын Люсиль… Шарль даже не сомневался: это были они. Этот симпатичный щеголь в каскетке с кисточкой, вероятно, его прадед, умерший в 1899 году в возрасте восьмидесяти пяти лет – всего за пять лет до рождения самого Шарля. А второй, в коротенькой куртке на английский манер и столь галантно открытой на груди сорочке, ну да, это, должно быть, будущий советник при французском дворе, умерший в Париже в 1883 году, отец той самой кузины Друэ, «которая так скверно обошлась с Мелани»! Потому как (что отнюдь не редкость) из двух ветвей семейства Сезара Кристиани ветвь Шарля насчитывала пять поколений, а ветвь кузины Друэ – всего три.

– Стало быть, – шептал Шарль, – это мой прадед Наполеон и его кузен Ансельм… Если только не наоборот… Совсем еще дети, играющие в жё-дё-грас прямо передо мной. Словно сошедшие с картины Изабе… Но полноте! В конце концов, если бы кинематограф был изобретен во времена Карла X, такая семейная сцена меня нисколько бы не удивила! Через сто лет и мои внуки увидят меня на экране и не испытают ни малейшего потрясения… Мои внуки! – пробормотал он уже с некой грустью. – Мои дети!..

И Рита, вопреки всему, снова промелькнула в его мечтаниях, с ее ясным взглядом, столь искренним и решительным.

Рядом суетилась Перонна, которая, накрывая круглый столик на одной ножке, не переставала глазеть на пластины и восторженно повторять, что она ничего в этом не понимает.

Шарль в который уже раз прикоснулся к поверхности загадочной субстанции. То же самое впечатление: будто гладишь матовое стекло с матированной стороны. Ни ощутимого тепла, ни холода. Похоже, феномен был вызван исключительно светом и природой материи, на которой тот играл таким образом…

Пейзаж вековой давности выглядел слегка потемневшим вследствие особенностей сохранившего его вещества.

– Природа материи… – снова и снова повторял себе Шарль.

При внимательном осмотре пластин под углом он ощутил некую бархатистость, пусть и едва осязаемую и, опять же, имевшую сходство с матовым стеклом. Но никакого отсвечивания нигде так и не выявил.

– Природа материи… Посмотрим… – рассуждал молодой историк. – Проходя через красное стекло, свет и сам становится красным, и мы видим пейзаж красного цвета. Аналогичный результат и для других цветов.

– Это-то я понимаю, – сказала Перонна, – мне непонятно другое…

– Подождите! – произнес Шарль. – Проходя сквозь кристаллическое стекло или кристаллическую призму, свет отклоняется в сторону или же разлагается на части… Когда свет проходит не сквозь воздушную среду, а сквозь воду, он задерживается. Да, Перонна, в воде, скажем, изображение предметов доходит до нас не так быстро, как на поверхности земли, пусть и чуточку медленнее, но все же медленнее, и это неизбежно.

– То есть, – сказала Перонна, – эти пластины подобны, если можно так выразиться, таким пластинам воды, через которые свет проходит в сто тысяч раз медленнее, чем через обычную воду?

– Именно! – воскликнул Шарль. – Эти стекла имеют такую структуру, при прохождении через которую свет задерживается точно так же, как он задерживается, проходя через воду; точно так же, как и звук задерживается в определенной среде. Да вы, Перонна, и сами знаете, что через какую-нибудь металлическую трубу, что-нибудь твердое, звук услышишь быстрее, чем в свободном пространстве. Так вот, Перонна: здесь примерно такой же случай! Вот и решение. Эти стекла – будем их так называть – пропускают свет крайне слабо, раз уж столь незначительной толщины пластина способна задержать его на сто лет. Подумать только: целых сто лет нужно лучу света, чтобы пробить этот пласт материи! То есть за год он пробивает лишь сотую часть этой толщины.

И вот тогда-то, приняв внезапное решение, Шарль Кристиани схватил одну из двух пластин и очень осторожно вставил в самую середину ее среза перочинный ножик, чтобы попытаться разделить пластину по всей ее длине и ширине на половины, имеющие одну и ту же поверхность и примерно равной толщины.

Каких-то особых усилий это не потребовало: расколоть эту слоистую, состоящую из бесчисленного множества листов субстанцию на две части оказалось проще простого.

Расщепив таким образом надвое одну из двух пластин, он обследовал разъединенные части. И увидел то, что и ожидал увидеть, а именно: с одной стороны, парк и фасад Силаза такими, какими они должны были быть на полпути между 1829 и 1929 годами: в году 1879-м, уже с маркизой над дверью гостиной и «верхней комнаткой», ничем не отличающейся от нее же прежней, так как никто в нее не заходил на протяжении очень долгого периода времени. Продолжив свои опыты, Шарль, прикидывая толщину на глаз, снова погрузил свой нож в рифленый срез пластины (срез с тысячью светлых и темных бороздок) примерно в двух миллиметрах от одного из краев (того, который граничил с видом «верхней комнатки»). И с сухим щелчком отсоединил слюдяные листы…

Он увидел Клода, помолодевшего лет на двадцать: катя перед собой тачку, тот направлялся вглубь парка.

Шарль повторил ту же операцию совсем рядом с другим краем, и тогда – и тогда! – так как он сделал разрез всего в нескольких годах от настоящего времени, он заметил в «верхней комнатке» сгорбившегося над бумагами молодого человека, чей вид потряс его рассудок.

СЕБЯ САМОГО. Тремя годами ранее.

Все теперь прояснилось – по крайней мере в том, что касалось оптических свойств этой удивительной материи, природной или же составной. Она была такова, что свет проходил через нее во всех направлениях, как через стекло, но очень медленно, на долю миллиметра за сутки. В этом месте нашего рассказа мы хотели бы извиниться перед читателями за то, что продолжаем упрощать, быть может даже чрезмерно, все то, что относится к научной части этой истории. Всему – свое место. Существует множество рефератов, множество технических работ на тему открытой (или скорее – заново открытой) Шарлем Кристиани материи, которую он назвал люминитом. Мы отсылаем к этим научным трудам любителей деталей и уточнений, которые к тому же могут уже сейчас предаться плодотворным размышлениям, исходя из тех данных, пусть и самых элементарных, которые мы только что предоставили. Что до автора этих строк, то он не считает необходимым погружаться еще дальше в глубины науки, так как он всего лишь литератор, взявшийся пересказать эту на удивление живую любовную историю. Это уже сама по себе задача прекрасная, и мы ей весьма рады.

Так что отбросим в сторону все, что касается химии и математики, не говоря уж об остальных научных дисциплинах; более того, если какая-то читательница и так пролистывала последние главы с хмурым видом, посоветуем ей просто пока запомнить, что люминит – это субстанция, имеющая следующие свойства: вследствие того что свет проходит через данную материю крайне медленно, по обе стороны от пластин люминита можно увидеть то, что происходило там, где они находятся, в прошлом. И чем более пластина толстая, тем более отдаленное прошлое она показывает, опять же – как с одной своей стороны, так и с другой.

Теперь, когда это установлено, вернемся к ходу событий.

Первое, которое представляет определенный интерес для нашего повествования, произошло тем же вечером.

С наступлением сумерек Шарль, так и не покинувший за целый день своей комнаты, во второй раз увидел, как его предок Сезар вошел в «верхнюю комнатку», словно он, Шарль, находился не у камина, а перенесся на чердак, откуда наблюдал происходящее на третьем этаже башни накануне. Это навело его на одно интересное соображение: даже если бы теперь, в 1929 году, в «верхней комнатке» вообще не было никакой мебели, стекло люминита все равно показало бы ее такой, какой она была в году 1829-м, как это и следует из всего того, о чем мы уже сообщили.

Так или иначе, все в поведении старика Сезара свидетельствовало о том, что он заканчивает приготовления к отъезду.

Устроившись гораздо удобнее, нежели у чердачного слухового окна, Шарль мог приближаться к пластине с любой стороны по собственному усмотрению. Таким образом он рассмотрел двускатное бюро, на которое Сезар поставил лампу, войдя в комнату. Вооружившись пером, эксцентричный добряк в оливкового цвета куртке написал несколько страниц; в самом низу пятой страницы резким взмахом расписался, после чего, добавив исписанные листы к пачке других, поместил все в мраморированную желто-черную коробку, которую кое-как перетянул тремя тесемочками.

Встав, он прошел к библиотеке, открыл ее, поднялся на приставную лесенку, передвинул на самой верхней полке несколько книжек и глубоко засунул внутрь руку. Шарль, который созерцал это на нижней пластине окна (той, которая накануне стояла под другой в оконной раме), сменил пластину на верхнюю, чтобы лучше все рассмотреть, и продолжил наблюдение. Таким образом он оказался на одном уровне с верхними полками библиотеки, благодаря чему увидел, как рука Сезара сдвинула в паз часть задней поверхности книжного шкафа.