Морис Ренар – Повелитель света (страница 121)
Но что еще можно сделать пока?
Приближалась ночь. Трое слуг удалились, гораздо менее взволнованные, нежели того заслуживало столь сенсационное открытие, важность которого ускользала от них в той же мере, что и его необычность. Большая кровать под старомодным пологом манила белизной простыней, но Шарль не имел ни малейшего желания ложиться спать.
Он ощущал такое возбуждение, словно по венам у него вместе с кровью текло шампанское!
Он испытывал необыкновенное воодушевление, будто именно он открыл существование электричества, силу давления, возможность переговариваться на расстоянии и всемогущие свойства какой-нибудь жидкости или газа.
Но и как историк он испытывал ни с чем не сравнимый восторг. Реставратор прошлого, любящий канувшие в Лету эпохи так, как музыкант любит звуки, а скульптор – мрамор, он переживал глубочайшую радость оттого, что здесь, в этой комнате, прямо перед ним лежат эти две диковинные пластины, которые, пусть и принадлежат времени настоящему, дают возможность заглянуть в прошлое. В прошлое реальное, захватывающее. Они представляли собой нечто необычайное, способное показывать жизнь с задержкой почти в целый век. Они принадлежали Истории, не запечатленной на кинопленку, но чрезвычайно актуальной, пусть и вековой!
От этого его била дрожь. Тем более что смутно, но с возрастающей горячностью, с волнением, как он только что это понял, он уже ощущал совершенную уверенность в том, что появление Сезара Кристиани отнюдь не было случайным. То, как это объясняется с точки зрения науки, и объясняется ли вообще, тревожило его мало. И потом, разве случалось когда-либо что-либо подобное? Разве не может возникнуть нечто такое, пусть даже прилетев с неба, что нельзя будет объяснить законами мироздания? Факт неоспоримый: он действительно только что видел Сезара, пусть и его призрак, но все же вернувшийся на землю, – и в какой момент среди миллиардов других моментов времени? В тот самый час, когда память о его трагической смерти воспрепятствовала счастью его прапраправнука!
Совпадение? Какой-нибудь поэт, пожелавший рассказать эту историю в стихах, зарифмовал бы это слово с другим: «Провидение».
О! Конечно, прямо это ничего не меняло в сложившейся ситуации. Но для Шарля все это принимало глубокий, пророческий смысл. То было для него некое ободрение, знак, нечто необъяснимое, окутанное тайной, взывавшее к новым чувствам, неясным, но целительным.
Ничто так не поражает людей, как нежданное переплетение событий на перекрестках судьбы; они всегда испытывают искушение назвать стрелочника как угодно, но только не случаем; блаженны те, кто не противится такому соблазну.
В общем, можно сказать, что Рита Ортофьери относилась к числу этих счастливцев. Шарль, переполняемый мыслями, эмоциями, ликующий, вдруг осознал, что отныне не сможет ни радоваться, ни страдать, ни испытать какие-то другие яркие чувства, если не свяжет свою судьбу с судьбой Риты, пусть даже отсутствующей, далекой, постаревшей, умершей! Забыть о Рите он бы не смог никогда. Он вынужден был признаться себе: мысль о ней не покидала его ни на секунду. Ни убаюкивающе-отвлекающему путешествию, ни последующему оглушительно-странному приключению не удалось отвлечь его от этого мысленного образа. И мог ли этот образ не стать еще ярче теперь, когда Шарль, удалившийся от всех, окруженный тишиной и покоем, находился тет-а-тет с одной из прежних ночей, созерцая – что было волшебно! что было ужасно и восхитительно! – этот тусклый от лунного света фасад, за которым спал Сезар Кристиани, коему предстояло пасть от руки убийцы, Фабиуса Ортофьери!
Ведь в этих двух квадратах протекала ночь прошлого, безмятежная и неспешная, но ни более неспешная, ни более скоротечная, чем ночь настоящего. И Шарль никак не мог налюбоваться этими ушедшими в небытие картинами. Внезапно он увидел, как в глубине этого пейзажа былых времен заискрилась в еще более тусклом мраке планета Венера и на белеющем небе вырисовался силуэт зубчатой линии горизонта.
Он перевернул одну из пластин и увидел, как в ее прямоугольнике «верхнюю комнатку» осветили первые лучи зари, – увидел так же отчетливо, как если бы сам рассматривал этот интерьер через окно, повиснув на водостоке башни. Но зрелище снаружи интересовало Шарля куда больше, поэтому он вернулся к нему. Старинная заря заливала столь же старинный сад росой, лучами, всей нежностью оттенков.
Едва появилось солнце, к винограднику начали подтягиваться крестьяне. Одни были в кюлотах и грубых чулках, другие – в обычных штанах. Но все – все эти умершие уже люди – носили одежды, походившие на маскарадные костюмы. Подъехала двухколесная телега, в которую была впряжена лошадь. Началась разгрузка бочек. С десяток мужчин и женщин вошли в виноградник. То было время сбора урожая.
Потом он увидел, как открылась дверь замка – та, над которой позднее появится маркиза, – и вышел владелец поместья.
Как и накануне, на нем была оливкового цвета куртка с коричневым воротником, широкие морские штаны в полоску и фетровая шляпа с закрученными в трубочку полями. Рядом с ним скакала обезьянка, на плече сидел изумительный желто-зеленый попугай.
Шарль, увлеченный всем, что касалось Истории, не забыл ничего из летописей капитана Сезара. Он знал, что попугая зовут Питт, а шимпанзе – Кобург; Сезар шутки ради дал им такие имена для того, чтобы высмеять Англию и Австрию, противников Революции и Наполеона I[83]; и ничто не могло позабавить Шарля больше, чем вид этих животных, занимавших славное место в «Воспоминаниях» бывшего корсара.
Он видел, как хозяин замка зашагал по аллее виноградника; слуги приветствовали его с тем почтительным усердием, которого уже не встретишь в наши дни. Затем могучий парень, судя по всему командовавший всеми прочими, подозвал какую-то пожилую, согбенную женщину в чепце, и Шарль понял: он что-то объясняет Сезару касательно этой старушки. И действительно, Сезар протянул пухлый кошель бедной женщине, которая принялась целовать его руки, в то время как Питт и Кобург резвились как могли, каждый на свой манер.
Эта сцена стала для Шарля лучом света, так как (он прекрасно это помнил) Сезар в своих записях упоминал о щедрой милостыне, поданной им одной достойной сочувствия сборщице урожая незадолго до его отъезда из Силаза в Париж.
Из чего следовало, что этот осенний день, столь чудесно сохраненный и воссозданный обращенными к прошлому пластинами, был одним из последних дней сентября 1829 года.
В этот момент Шарль заметил, что солнце встало уже не только в прошлом, но и в настоящем и что начинается новый день сентября года 1929-го.
Ровно век разделял два утра, которые он созерцал в одно и то же время.
Глава 6
Сто лет
Ровно век. Сто лет.
Несложно себе представить умонастроение Шарля. Только что открытая им диковина наполняла его страстным любопытством, которое и не думало угасать.
Впрочем, в то время, о котором идет речь, он все еще пребывал в неведении; покров тайны окутывал это чудо. Да, он мог его, это чудо, удостоверить, но не мог объяснить, что придавало приключению ни с чем не сравнимую прелесть.
Весь день он оставался в своей комнате, погруженный в необыкновенное созерцание населенных призраками стекол и в изучение проблемы, которую они ставили в области физики, а весьма вероятно – и какой-нибудь другой науки.
Он очистил каминную полку и вместо часов и канделябров в стиле рококо установил на ней, одно рядом с другим, оба этих стекла.
Первое показывало ему парк 1829 года.
Второе – в силу того, что «глядело» в другом направлении, – демонстрировало интерьер «верхней комнатки».
А в зеркале, напротив которого они были установлены, обратная сторона отражалась как лицевая; лицевая – как обратная.
Клод, Перонна и Жюльен время от времени заходили составить компанию «мсье Шарлю» и подивиться вместе с ним чудесному зрелищу, почти невероятному, поскольку никому еще не доводилось иметь дело ни с чем подобным; впрочем, человечество видело и еще увидит и другие чудеса; и этот феномен, который был способен поразить весьма просвещенного молодого человека, не являлся, разумеется, более необычайным, чем эффект X-лучей, радиоволны или телевидение. В эпоху, когда эти чудеса науки показывают через кожу наши скелеты, передают без проводов слова и изображения и переносят на расстояния во многие лье вид человека или пейзажа, то, что Шарль Кристиани видел перед собой, этот феномен особого
Шарль, однако же, мало-помалу привыкал к этому чуду. (Все – увы! – поддается успокаивающему, обесцвечивающему действию привычки, неумолимо стирающей позолоту.) Он привыкал к нему тем быстрее, что
Поэтому он приглушал волнения души и сердца, которые накатывали каждый раз, когда множество деталей картины 1829 года свидетельствовало о том, что он видит тут частицу еще не французской Савойи, в то время как в самой Франции еще несколько месяцев остается править Карлу X; что он видит вещи, животных и людей, деревья и облака