Морис Ренар – Повелитель света (страница 104)

А ведь вспомните: попросив у господина Летелье руки его дочери и получив отказ, этот дьявол Абдул-Каддур-паша поклялся, что получит ее вопреки всему. По его приказу ее похитили неподалеку от Мирастеля четвертого мая сего года, когда она направлялась в Артемар, чтобы отобедать у доктора Монбардо, – похитили и – как я вам и говорил! – увезли в автомобиле.

И я ведь видел то место, мсье и мадемуазель, то место, где буксовала машина, на пересечении дороги и небольшой тропинки! Видел и заметил! Даже показал господину Тибюрсу, сказав, что в этом месте могло случиться и то… и се… и много чего другого… Какие же мы оба были болваны!..

Автомобиль настиг Абдул-Каддур-пашу в Лионе, где вечером он должен был сесть вместе со своими двенадцатью женами в поезд до Марселя, чтобы уже оттуда отплыть на корабле на родину. Эта скотина приказала старшему евнуху своего сераля убить одну из этих двенадцати страдалиц, самую пожилую, чтобы выдать за нее мадемуазель Марию-Терезу.

Женщину, совершенно нагую, как то принято у них в султанате, зашили в мешок и, за неимением Босфора, сбросили с моста в Рону! Кажется, господин Летелье даже приезжал в Лион в то время, когда обнаружили труп, и имел возможность лицезреть его в морге. Что это – совпадение? Вероятнее всего, да.

Во время поездки в авто мадемуазель Летелье вынудили переоблачиться и под черным покрывалом, что закрывает лицо и зовется чадрой, заткнули ей рот кляпом.

Как ее провели в зарезервированные вагоны на вокзале Лион-Перраш? Полагаю, особого труда это не составило.

Пятнадцатиминутная стоянка, толпа, суматоха – а тут еще эта куча высыпавших на перрон феск, тюрбанов и покрывал, любопытство публики, сумерки туманного вечера… Я сам командовал отрядом сопровождения и то не видел ничего, кроме огней. К тому же я думал лишь о том, как бы уберечь этого турка от воришек, а вовсе не о том, чтобы защищать от него других! Да вы сами подумайте: двенадцать женщин в чадрах при посадке, опять же двенадцать женщин в чадрах при высадке, – даже если бы мне пришло в голову их сосчитать, все сходилось.

В Марселе я действительно видел, что одна из дам изо всех сил пытается остаться; две другие ее держали. Но как же: они ведь неприкосновенны… и потом, знали бы вы, как нам не терпелось посадить на корабль этого доставившего нам столько хлопот турка… Пароход снялся с якоря, и я вернулся в Париж, чтобы иметь честь познакомиться там с вами, господин д’Аньес.

– Прекрасно, – произнес последний. – Но там, в Турции… мадемуазель Летелье… И главное – на судне, Гаран, на судне?..

– Там, скрываемая от любопытных глаз на задворках недоступного для посторонних гарема, как и в каютах корабля, она ничего не смогла ни сказать, ни сделать. А вот потом ей повезло. Да как!.. Неслыханная удача!

Уже к моменту отплытия Абдул-Каддур-паша, изнуренный разного рода излишествами, дышал на ладан. Едва судно вышло в Средиземное море, как ему стало совсем плохо и уже ни до чего не было дела. В общем, в Константинополь он прибыл серьезно больным. С каждым днем он слабел все больше и больше и уже не покидал больничного ложа, которое позавчера стало для него смертным одром.

Мадемуазель Мария-Тереза за все время своего заточения так его ни разу и не увидела.

Словом, откурил Абдул-Каддур-паша свой наргиле – уж извините за такое выражение! – и вот уже в старый стамбульский дворец входят его племянники и наследники, рассыпаются по гарему и находят посреди всех этих Фатим и Фарид – кого? – вы уже знаете: мадемуазель Марию-Терезу Летелье, немного бледную и рассматривающую небо через отверстия в мушараби (так ведь, кажется, это произносится?). Рассыпавшись в извинениях и нижайших поклонах, воспитанные на европейский манер, прекрасно говорящие по-французски молодые турки выводят ее из гарема… и кого же встречают на пороге дворца?..

– Неужели Тибюрса?

– Да, ваша светлость, господина Тибюрса. Приехавшего из Ангоры и готового уже отбыть в Марсель, а пока грустно прогуливающегося по кварталам Стамбула и печально созерцающего изразцы, украшавшие фасад!

– Стало быть, – заметил господин д’Аньес, смеясь (он смеялся из-за всякой ерунды), – стало быть, чтобы найти искомое, Тибюрсу пришлось совершить едва ли не кругосветное путешествие! Он выехал в ровно противоположном верному направлении и в итоге добрался до Константинополя, даже не подозревая, что именно там-то и нужно было искать! Несказанная удача! Невероятный Тибюрс!

– Ну, поездил по миру – чего уж там! – снисходительно произнесла мадемуазель д’Аньес.

– Как видите, – заявил инспектор с шутливой серьезностью, – в шерлокизме есть и хорошие стороны!

– Сейчас же телеграфирую в Мирастель!

И герцог д’Аньес направился к своему рабочему столу.

– Как пожелаете, господин д’Аньес; хотя, вероятно, господин Тибюрс уже и сам это сделал… Но только ни слова об Абдул-Каддуре, хорошо? Сам повелитель правоверных заклинает вас об этом через мое посредство!

– Хорошо. Раз уж мадемуазель Летелье никак не пострадала в этом злоключении, мы не станем упоминать об Абдул-Каддуре.

Инспектор завращал большими глазами и проговорил едва слышно:

– Султан, ваша светлость, предлагает пятьсот тысяч франков за молчание.

– Что? Да как он… – возмутился было герцог, но внезапно успокоился. – Пятьсот тысяч?.. Что ж – почему бы и нет! Пострадавшие жители Бюже примут их с благодарностью. А я добавлю к ним еще пятьсот тысяч – для ровного счета. Вот только я сам раздам этот миллион нуждающимся, без комитета по распределению, слышите, Гаран? Так и скажите вашим султанам – как турецкому, так и французскому!

– Вы просто великолепны, господин д’Аньес!

– И это еще не все, Гаран. Что до меня, то я нигде даже не обмолвлюсь об Абдул-Каддуре, но лишь при одном условии: уже завтра правительство должно выйти с инициативой сбора средств на памятник господину Роберу Коллену, который своим умом, смелостью и самопожертвованием подал нам столь прекрасный пример, раскрыв тайну невидимого мира.

– Браво! – воскликнула мадемуазель д’Аньес.

– Вы правы, господин д’Аньес.

Воцарилась тишина.

– И только подумайте, – произнес наконец инспектор взволнованным голосом, – только подумайте: там, наверху, в аэриуме, если что и поддерживало так долго этого бедного господина Робера Коллена, то… лишь золотистые волосы и серое платье… которые, как оказалось, вовсе не принадлежали мадемуазель… о, простите, ваша светлость…

– Серые платья сыграли в этом деле важную роль, – сказала мадемуазель д’Аньес. – Ведь и трактирщица из Вирьё-ле-Пти спутала Марию-Терезу с ее кузиной Сюзанной именно из-за серого платья… Понимаешь, Франсуа?

– Да, теперь мне уже все ясно. В день похищения Мария-Тереза вышла из Мирастеля около десяти утра. Стало быть, в десять ее и похитили сеиды паши. Тем временем Анри и Фабиана Монбардо поднимались на Коломбье, втайне договорившись об увеселительной прогулке с этой бедняжкой Сюзанной. Помните, Гаран, четвертого мая, накануне того злополучного дня, Анри забирал на почте ее письмо?

Сюзанна, стало быть, прибыла из Белле по железной дороге и должна была присоединиться к брату в Доне, куда ходит небольшой местный поезд в 10:15. Они действительно там встретились и продолжили восхождение уже втроем; а трактирщица в Вирьё, которая узнала Анри, женщин видела лишь со спины и слишком уж внимательно не разглядывала. Тем не менее она заметила, что это серое платье было платьем обычным, а не походным. Вполне вероятно, что Сюзанна Монбардо и не намеревалась подниматься так высоко в горы, но когда представилась возможность, такая редкая, прогуляться с родными… Что было дальше, думаю, вы знаете.

– Само собой.

– Разумеется.

И, обернувшись к сестре, господин д’Аньес заключил:

– Тем не менее, Жанна, Тибюрс честно завоевал право на твою руку – как-никак Марию-Терезу он все-таки нашел!

На что мадемуазель Жанна ответила такими словами:

– Он завоевал меня главным образом потому, что очень умело скрывал свое благоразумие!

В досье господина Летелье четыре телеграфных сообщения, приведенные в настоящей главе, помечены шифрами 1040, 1041, 1042 и 1043.

Документы 1044 и 1045 являются уведомительными письмами, в которых сообщается о двух венчаниях, прошедших (как в романах) в один и тот же день в церкви Сен-Филипп-дю-Руль – герцога д’Аньеса и Марии-Терезы Летелье, Тибюрса и Жанны д’Аньес.

Документ под номером 1046 представляет собой черновик письма, отправленного Максимом Летелье князю Монако.

Бывший морской офицер просит его высочество принять его отставку с должности атташе музея и отказ от участия в океанографических экспедициях на том основании, что теперь, после того как он сам был выловлен, помещен в своего рода аквариум, а позднее использован в качестве приманки или наживки, он испытывает непреодолимое отвращение к тому, чтобы подвергать других тем издевательствам, которым он подвергался у сарванов.

«Я не отрицаю всей важности, которую подобные исследования представляют для человечества, и желаю Вашей светлости достичь самых блестящих успехов в Вашей захватывающей работе, но сам я тем не менее уже не чувствую в себе сил в ней участвовать».

На этом последнем документе досье и следовало бы закончить нашу историю, случившуюся в год 1912 от Рождества Христова, если бы мы (умышленно) не опустили одного донесения, которое по своему номеру стоит в материалах этого дела между протоколом осмотра места исчезновения аэроскафа и письмом Тибюрса, посланным из Ангоры, – донесении, о котором упомянуть все же следует. Этот документ…