Морис Ренар – Повелитель света (страница 103)
Вивисекции действительно вдруг разом прекратились (об этом свидетельствовало состояние трупов), чему могло быть лишь одно убедительное объяснение: в сарванах после открытия ими страданий и боли пробудилось сострадание. И если они не сразу репатриировали тех несчастных, коих им стало жаль, то не потому ли, что на строительство второго аэроскафа или другого невидимого летательного аппарата, предназначением которого было вернуть страдальцев на землю, ушло какое-то время? По этому поводу превалирующей представляется гипотеза о некоей передвигающейся за счет силы ветра машине-автомате, которая наудачу приземлилась на этот островок, а затем после подзарядки отбыла в обратном направлении. Это вполне возможно, хотя ничто данного предположения и не подтверждает. Факты же таковы: сарваны вернули нам наших сограждан, как только смогли это сделать, и, судя по всему, поступили так в силу присущих им разумности и доброты.
Если рассуждать логически, то не чудовищно ли, что поэты и философы, придумывающие разумных существ из внеземных миров, изображают их кровожадными и злыми?
Чтобы произвести как можно более глубокое впечатление на читателя и создать цивилизацию как можно менее похожую на нашу, эти утописты отказывают своим химерических созданиям в тех добродетелях, которые, как считается у нас, украшают людей. За счет этой уловки они, как им кажется, показывают свою независимость от антропоморфизма, коим они раболепно и безотчетно жертвуют, лишая свои вымышленные сообщества достоинств и положительных качеств, которыми люди в массе своей также обделены.
Сарваны, полагаю, выше нас не только по среде обитания, но и по своим нравственным качествам. И подобное мнение, думаю, заслуживает права на жизнь, раз уж оно родилось в голове такого выдающегося ума человека, как господин Летелье, в те самые минуты, когда он в ярости спрашивал себя, почему Невидимки не вернули ему дочь.
И они действительно ее не вернули – в этом сомневаться не приходилось: учет трупов велся с такой тщательностью, что тело Марии-Терезы не могли не внести в список погибших.
Следовательно, она осталась наверху. Почему? Ее красота не могла служить объяснением; сарваны не способны ее оценить, как мы не можем восхищаться изяществом движений паукообразных… Но тогда почему? «Почему Мария-Тереза? – спрашивал себя господин Летелье. – И почему только она одна?»
На обратном пути он сжимал руки своей съежившейся на заднем сиденье супруги. Впереди ехал лимузин Монбардо, в котором, склонившись к грустному лицу дочери, доктор шептал:
– Сюзанна, Сюзанна! Я тебя прощаю, ты же знаешь!
По фиолетовым губам пробежала слабая улыбка. Тогда господин Монбардо занялся Анри и Фабианой; но так как перед ними ему извиняться было не за что, то и расшевелить их никак не удавалось. Их отупение превосходило понимание.
– Анри, ты не знаешь, почему они оставили у себя Марию-Терезу? – спросила госпожа Монбардо.
– Тсс… Тише, им нужен полный покой, – постановил доктор. Лицо его сына выразило слабое удивление.
– Оставьте его, Огюстина. Его можно будет расспросить вечером. Вечером или же завтра утром.
Два автомобиля скользили по дну небесного океана, оставляя позади себя пыльный след, похожий на мрачные грозовые тучи, и исчезая в сейшах этого моря.
Глава 21
Триумф абсурда
В тот же день, около пяти часов вечера, герцог д’Аньес, который бродил по Парижу словно неприкаянный, наткнулся на бульваре Бон-Нувель на проносившуюся мимо толпу из тридцати или сорока уличных газетчиков, вопивших во все горло: «„Энтран“! „Пресс“! „Либерте“!» Газеты они продавали прямо на ходу всем прохожим.
Господин д’Аньес купил «Энтрансижан».
НЕОЖИДАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ПРОПАВШИХ
…Все они пребывают в подавленном состоянии.
[Среди вернувшихся нет лишь мадемуазель Марии-Терезы Летелье.]
Радость, вызванная первой строчкой, длилась недолго, но ее оказалось достаточно, чтобы еще больше омрачить то ужасное разочарование, которое заключалось в строчке последней. (И надо же было узнать такое на бульваре Бон-Нувель!)[74] Нет, подобная неудача невозможна! Недопустима!
Ему казалось, что несчастье капитулирует перед его недоверчивостью.
Он тут же купил «Либерте» и «Пресс» (док. 1038 и 1039) и, несмотря на идентичность их сведений, послал такое сообщение мсье Летелье:
«Правда ли, что Мария-Тереза не вернулась? Ответьте незамедлительно телеграфом на авеню Монтень.
Затем, придя в ярость от своей беспомощности, он сжал челюсти и зашагал куда глаза глядят, говоря себе, что сразу три газеты не могут ошибаться относительно такого важного момента и что в конечном счете горе его еще более глубоко, чем он полагал, хотя оно и так представлялось ему безмерным.
В свой особняк на авеню Монтень герцог д’Аньес вошел, преисполненный решимости убить себя. Мысленно он уже переживал последние сцены жизни, от составления завещания до заключительного револьверного выстрела…
Сестра ждала его возвращения. Она уже прочла «Пресс». Никогда еще шею герцога не обвивали более ласковые руки.
Он тоже обнял ее нежнее, чем обычно. Нашел несколько трогательных и благожелательных слов для слуг. Он хотел оставить о себе добрую память, уйти из жизни красиво.
Мадемуазель Жанна посматривала на него с беспокойством, и, когда доставили телеграмму – текст которой они оба знали, даже не читая, – господин д’Аньес принял ее с улыбкой столь жалобной, со взглядом столь глубоким, что сестра, понимая его всей душой, отвернулась, чтобы всплакнуть.
Рев, который она услышала, резко оборвал ее рыдания, заставив содрогнуться от ужаса. Она быстро обернулась и увидела уже совсем другого брата – распрямившего плечи, заливающегося радостным смехом, размахивающего распечатанной телеграммой и закричавшего наконец после секундного молчания:
– Жанна! Жанна! Это от Тибюрса, это его телеграмма! Тибюрс нашел Марию-Терезу! Тибюрс нашел Марию-Терезу! Тибюрс! Тибюрс! Он ее нашел!.. Случайно!.. В Константинополе!..
Герцог упал на колени, сложив руки вместе для незнамо какой молитвы. Он вновь и вновь целовал голубой листок[75], смеялся и плакал, плакал и смеялся (правда, было непонятно, когда он плачет, а когда – смеется) и теперь уже бормотал голосом нежным и мягким, немного прерывистым:
– Мария-Тереза! Милая моя! Дорогая! О! Моя дражайшая возлюбленная!
Сестра вытирала слезы с его красивого, с длинными ресницами лица, буквально сиявшего счастьем…
Но в сумерках вновь зазвонил колокольчик входной калитки, и спустя несколько мгновений принесли вторую телеграмму (на сей раз – от господина Летелье), в которой говорилось совсем не то, что предполагали господин и мадемуазель д’Аньес, а следующее:
«Да, это правда, Мария-Тереза не вернулась. Анри Монбардо смог дать нам понять, что Мария-Тереза не была похищена вместе с Фабианой. Это Сюзанну похитили вместе с братом и невесткой. Она должна была тайком присоединиться к ним неподалеку от Дона в день похищения. Мария-Тереза никогда не была у сарванов. Надейтесь. Как надеемся мы.
– Ваша светлость, – сказал застывший у дверей с пустым подносом в руках слуга, – там вместе со вторым почтальоном явился еще какой-то человек, и он требует, чтобы его провели к вашей светлости. Он говорит, что у него для вашей светлости срочное сообщение и что зовут его Гаран.
– Гаран!.. Просите!
Он вошел, этот старый друг с топорщившимися усами и бровями домиком.
– Прекрасные новости, мсье д’Аньес! Вы только представьте… Мадемуазель Мария-Тереза нашлась!
– Мне это уже известно.
Несколько сбитый с толку, Гаран тем не менее продолжал:
– Известно?.. Ах да: телеграмма, черт возьми! Что ж, если господин Тибюрс и ввел вас в курс дела, то совсем недавно, так что я вовремя.
– Вовремя? Но для чего?
– А вот для чего, мсье д’Аньес. Чудная история, но вы поймете. Я здесь по поручению правительства, чтобы ознакомить вас с обстоятельствами дела и попросить не предавать огласке кое-какие детали. Меня выбрали еще и потому, что там, наверху, известно: я с вами знаком и принимал участие в случившихся в этом треклятом Бюже событиях!.. Покажите мне телеграмму господина Тибюрса, если не трудно… Так: «Случайно обнаружил Марию-Терезу целой и невредимой в Константинополе. Будем в Марселе в среду. Мое глубочайшее почтение сестре. Твой друг,
Так я и думал! – продолжал Гаран. – Эта краткость вызвана сотрудничеством господина Тибюрса с
– Что-что? – воскликнула мадемуазель д’Аньес. – Извольте все объяснить!
– Сию минуту, мадемуазель, пожалуйста, не перебивайте. Министерство иностранных дел только что получило через посредничество турецкого посольства посланную Блистательной Портой длинную депешу, в которой вся эта авантюра описана от начала и до конца. Но мы вас настоятельно просим – как там просили господина Тибюрса – ничего из того, что вы услышите, не разглашать, потому что эта история компрометирует память одной высокопоставленной особы, бывшего визиря и кузена султана. Одним словом, господин д’Аньес,
Мадемуазель д’Аньес и ее брат разинули рты от изумления. Полицейский продолжал:
– Да! Это сделал этот варвар! Порочный человек, мсье, напрочь испорченный, ни в чем не знающий отказа! Когда ваш покорный слуга узнал это… ха!.. то посинел, наверное, пуще этой Угрозы! Подумать только! Никогда в жизни бы не догадался!